42. Aphenphosmphobia (Part II)

боязнь прикосновений других людей.

— Что? — слово сорвалось с ее языка прежде, чем разуму удалось остановить его, и прежде чем она поняла, что со скепсисом отнеслась к словам Учиха Итачи. — Извините, — машинально сказала она, — просто… дайте мне минутку обдумать это.

В этом потрясающем плане было два существенных момента. Учиха Итачи умирал. И все это было, ну, не очень нормально, потому что если он умирал и продолжал терять зрение, но все еще считался ниндзя S-класса, то она боялась предположить, на что он мог быть способен в добром здравии. Тем не менее, он был незнакомцем, имя и лицо которого она знала по документам, а не по собственным воспоминаниям.

В то время как Саске был тем, за кем она наблюдала много лет. Она уделяла куда больше внимания его карьере, чем собственной, следила за слухами о его вкусах и предпочтениях, словно они были религиозной догмой. Сакуре не нужны были свои хобби и увлечения, потому что у нее был он.

Теперь, когда она знала правду о резне и о том, что информация о младшем брате была валютой, которой платили Итачи, нетрудно было догадаться, почему Саске был единственным человеком, которого Итачи не смог убить. Это не была детская невинность — они все были детьми, и у них не было выбора — но привязанность сохранила Саске жизнь.

Сохранила ему жизнь и превратила его в того незнакомца, который в конце концов продался печально известному преступнику, потому что игнорировал все, кроме личной мести.

Сакура сделала глубокий вдох, затем встала.

— Вы сказали, что умираете.

—Да, — подтвердил Итачи. — Легкие. Я давно не обращался к врачам по поводу состояния моего здоровья, но последний раз они были уверены в диагнозе.

Пытаясь не смотреть на Итачи, словно он был крупным хищником, которого подозревали в бешенстве, Сакура подошла к его стороне стола и опустилась на колени позади него. Он не напрягся и ничем не выдал своих чувств о том, что кто-то, кого он едва знал, был так близко. Сакура думала, что не смогла бы так же спокойно реагировать, если бы они поменялись местами.

Итачи продолжал неподвижно сидеть, даже когда ее руки вспыхнули характерным оттенком медицинской чакры. Сакура мягко положила руки ему на спину, отмечая, что он был неожиданно теплым; его тепло впитывалось в ее ладони через тонкую ткань рубашки.

— Расскажите мне о ваших симптомах и диагнозе, — попросила она Итачи.

Ее обучение было ориентировано на травмы, полученные в боях, а не на болезни. Его проблема не была раной, колотым ранением или переломом, хотя она смогла бы помочь справиться с воспалением или инфекцией. Сакура ожидала чего-то ужасного, что едва ли могла диагностировать, не говоря уже о лечении. Возможно, рак, возможно, какое-то клеточное заболевание, о котором она раньше не слышала.

Болезнь была ужасной. В этом она не ошиблась. Урон, который та нанесла, был обширным, что серьезно повлияло на функциональность легких. Это была бактериальная инфекция, с чем у нее уже был опыт после небольшого приступа болезни во влажных субтропиках.

И болезнь была очень даже излечимой.

Ее руки слегка дрожали, когда она немного отодвинулась и сжала их на коленях.

— Она была излечима.

— Да, — спокойно признал Итачи.

Он просто решил не лечить болезнь.

Этот факт просочился в ее вены, сдавил грудь странной эмоцией, которую она не могла назвать. У Сакуры было время привыкнуть к мысли, что резня Учиха была не тем, чем казалась сначала. Но у нее не было времени подумать о том, что это значило для Итачи и какую роль он отдавал сам себе. Когда они встретились впервые, он казался далеким, бесчеловечным, расчетливым, потому она ни на секунду не приняла во внимание неизбежный факт.

Учиха Итачи ненавидел себя.

Та ужасная болезнь, которой он позволил случиться со своим телом, была намеренной. Их теперешний мир — это не мир сто лет назад, где не было лекарств, знаний, чтобы вылечить его состояние, и он также не был бедным человеком, проживающим там, где не было опытных медиков. Это был лишь его выбор сделать каждый свой вдох болезненным, заставить свое тело страдать, окончить свою жизнь, кашляя кровью и медленно задыхаясь, пока отказывают легкие. Возможно, если бы он прожил достаточно долго, болезнь могла распространиться на его позвоночник, суставы и почки. Итачи не был дураком. Он, скорее всего, знал это и выбрал такой путь для себя, несмотря ни на что.

Это было искуплением.

А Саске? Саске был лишь средством, чтобы совершить самоубийство, чтобы положить всему этому конец.

Возможно, это могло бы быть последним извинением перед братом, чью жизнь он почти сломал ради чего-то большего, чем их семья.

Возможно, он думал, что его смерть успокоит Саске, тогда как ничего другого не могло принести ему успокоение.

Это было так безрассудно, отчаянно, но по большей части глупо.

Саске мог довольствоваться этим час, месяц, год, но что потом? Разве он сможет получить что-то большее, чем саморазрушение, когда убьет Итачи? Что произойдет, если он когда-нибудь узнает правду о том, что произошло той ночью? Конечно, эта информация вряд ли когда-нибудь дойдет до ушей Саске, но если и дойдет, то последствия будут достаточно ужасными и заслуживают некоторых размышлений. Она понятия не имела, насколько он сейчас силен, но если он нападет на Конохагакуре, действительно, по-настоящему набросится на деревню, она знала, кого пошлют, чтобы победить его. И она не хотела этого для Какаши-семпая.

Даже если Саске так и не узнал бы, что произошло на самом деле — то чего Итачи ожидал от Саске, когда все будет сказано и сделано? Саске уже разрушил свою карьеру в Конохагакуре собственным выбором. Он не был Итачи, который провел большую часть десятилетия в глубоком укрытии. Учиха Саске действительно был предателем деревни. А в мире шиноби предательство имело последствия. Он был только генином, когда ушел, так что это было ему на пользу. Не то чтобы он унес с собой свитки, оружие или разведданные. Только себя самого и одну из самых ценных родословных деревни. Если Орочимару не отнимет у него это, возможно, он сможет вернуться обратно на службу деревне.

Хотя это будет нелегко. Конохагакуре помнила Орочимару. Знала, на что способен, относилась к Митараши-сан — его бывшей ученице — как к подозреваемой даже после многих лет верной службы.

Однажды, если он захочет, Саске может снова встать в ряды шиноби Конохи. Но доверять ему начнут гораздо позже, если вообще начнут. Он никогда не будет служить в АНБУ, и, вероятно, у него будут проблемы с повышением до джонина. Если и когда это повышение произойдет, Саске, скорее всего, будет работать только на внешних заказчиков и никогда на деревню, и ему никогда не будут доверять конфиденциальную информацию.

Если он не вернется в Конохагакуре, его может принять другая деревня. Забрать его и его глаза, начать новую войну, начать новый цикл разрушения и соперничества между деревнями. На данный момент Отогакуре не вторгалась в дела крупных деревень и был защищена от попыток вторжения других деревень репутацией Орочимару. Если он оставит Ото? Уйдет в Иве, или в Кири, или в другую крупную деревню? Тогда они увидят, как долго продлится мир.

Даже если опустить эти размышления, то какие эмоциональные последствия может вызвать убийство человека, истребившего его семью? Когда эта единственная цель была для него всем в жизни? Саске не был оплотом эмоциональной стабильности в те последние дни в деревне, еще даже до того, как провел годы с Орочимару.