71. Gaman (Part IV)

способность выносить невыносимое, оставаясь спокойным, терпеливым и стойким.

Сакуре снились кошмары, подобные этому, после моста — иногда это она горела, а не тот мужчина. К тому времени, когда она познакомилась с Годзэн-сан, они случались у неё реже, но старуха позаботилась о том, чтобы она с мучительной ясностью осознала, на что именно похож огонь.

Нечто гораздо худшее, чем пожар, часто обманчивое из-за явной травмы, которая могла проявиться через несколько минут или часов после столкновений, когда жертва не была затронута видимым пламенем. Это могло даже вызвать своего рода состояние бреда, когда человек мог вообще не чувствовать боли и продолжать жить, убеждённый, что с ним всё в порядке и всё будет хорошо.

Даже боль чувствовалась, разум был готов вытерпеть ровно столько, сколько нужно, прежде чем человека охватит шок и душа покинет тело. Именно это делало гендзюцу таким опасным: Сакура могла убедить разум, что тело испытывает такие сильные муки, что могла убивать, даже не прикасаясь к человеку.

Шаринган же мог заманить разум в ловушку цикла, который даже шок не мог прервать, пока не завершится дзюцу.

Сакура никогда не была в Цукуёми, однако думала, что это может быть именно так.

Или, по крайней мере, так ей казалось из-за фрагментов ощущений, который были сейчас для неё всем. Она могла бы закричать, если бы только не задохнулась от внезапной боли и её мышцы не напряглись, словно в смеси кислот присутствовал какой-то нейротоксин, который пытался её растворить.

Возможно, до битвы она чувствовала себя мрачно равнодушной перед возможностью смерти, но когда столкнулась с этим… Она не хотела умирать. Не так, как сейчас. Не тогда, когда то, ради чего она жила всё это время, было почти у неё в руках.

Зецу мог попытаться поглотить её, но, возможно, ей удастся сожрать его первой.

Годзэн-сан предупреждала её никогда не блокировать свою собственную боль гендзюцу, потому что, сделав это один раз, она будет делать это снова, и снова, и снова, пока без этого не сможет выносить даже незначительную боль.

Поэтому Сакура попыталась собрать себя по крупицам и обратить разум вовнутрь, подальше от физической боли, и ей это вроде как удалось, хотя она чуть не потерялась в этом, когда визуализация её внутреннего ландшафта показала, что её чакропути подобны пересохшим рекам, в которые вторглись корни мангровых деревьев.

Море, в котором покоилась жемчужина в её даньтяне, оставалось свободным от влияния Зецу, и она обвилась вокруг неё, как будто её сознание могло стать стенами города для защиты от осады.

Она запустила вращение жемчужины, втягивая природную чакру с большей скоростью и силой, чем делала это с первых дней экспериментов с наложением печати.

Сколько воды требуется, чтобы образовалось море? Сакура была более чем готова узнать ответ.

Даже если это причиняло боль.

В конце концов, ещё немного боли, когда она уже переполнена ею, ничего не значило. Она не знала, было ли это специально, или же её, как добычу, было немного трудно жевать.

Сакура вполне могла разорвать себе чакроканалы из-за нерегулируемого притока природной энергии, чего и должна избегать Печать Ложного Мудреца, но после манипуляций с печатью Ооцуцуки Кагуи их печать вызвала регенерацию, обычно наблюдаемую только у джинчурики.

Сакура ставила всё на одну вещь: если бы она смогла собрать достаточно энергии, печать бы регенерировала, даже когда разрушалась.

Ей пришлось бороться, чтобы сделать это — её тело получало столько травм, что чакра постоянно вытекала, чтобы поддерживать в ней жизнь, — но с рёвом, от которого порвались её челюстные связки, чакра начала поступать внутрь, словно она открылась в яме на дне того моря и всех рек, которые не могли утолить бесконечный голод.

Что-то распалось перед её глазами, и внезапно чакра, которую она визуализировала в своём внутреннем пространстве, стала материальной, и всё предстало в различной силы свете и цвете.

Теперь у Сакуры хватало сил и свободы, чтобы испытывать сильную тошноту: её колени подкашивались, пока ее рвало; пот и что-то кисло пахнущее шипело, испаряясь с её кожи. Кости в её предплечьях хрустнули там, где удерживали её вес, и теперь она действительно закричала, потому что ей показалось, что её кости или, может, костный мозг в них превратился в живое существо, которое пыталось вырваться наружу.

Сакура тогда потеряла счёт времени — вероятно, не впервые, но это был первый раз, когда она осознала это — и, лежа почти в собственной рвоте, пришла в себя с единственной мыслью, которая, вероятно, была неправильной в результате тошноты и дезориентации. Она неуверенно поднялась на колени, опустив голову, тупо глядя вниз на предметы, наполненные опалесцирующей чакрой.