Том 31 Глава 10

Выйдя из такси рядом со входом в многоквартирный дом, Харуюки и Черноснежка зашли в торговый центр за напитками, затем поднялись на лифте на двадцать третий этаж.

Прошло всего восемь часов с тех пор, как Харуюки вышел из квартиры, чтобы проведать Хоу, но казалось, будто он не был дома уже несколько дней. “Правда, утром я, конечно, и не подозревал, что выдастся такой денёк”, — подумал он, открывая замок.

— А! — вдруг воскликнул он, поворачивая ручку.

— М? Что-то не так? — Черноснежка нахмурилась.

— Нет, ничего такого, просто… я твердил, что буду в списке противников каждый день в десять и пятнадцать, а сегодня пропустил полуденные битвы…

Лицо Черноснежки тут же стало из недоверчивого обеспокоенным.

— А, ты про это? Утай уже рассказывала, что ты проводишь десятки дуэлей в день. Конечно, я не буду утверждать, что сражаться — это плохо, но…

— Д-давай лучше не будем стоять здесь и войдём уже! — Харуюки кое-как отыскал возможность вставить слово и подтолкнул Черноснежку в спину.

Ещё находясь в торговом центре, Харуюки включил кондиционеры с помощью локальной сети, так что в гостиной было уже не жарко.

Когда Харуюки выходил из дома, мать ещё спала, но за прошедшее время ушла на работу и наверняка вернётся только глубокой ночью. Даже во время летних каникул она почти не виделась со своим сыном, однако в последнее время у Харуюки пропало ощущение, что мать пустила его воспитание на самотёк. Кроме того, Нега Небьюлас часто собирался в этой квартире именно благодаря тому, что её хозяйка подолгу отсутствовала.

— Каждый раз удивляюсь тому, какой у тебя дома порядок. Твоя мать что, чистюля? — спросила Черноснежка, снимая с плеча сумку.

— Да, она любит чистоту, но я тоже убираюсь.

— О, вот за это хвалю. В своей комнате тоже?

— Э-э… ну-у, более-менее…

“Чёрт, я же не убрал с кровати футболку!” — занервничал Харуюки, но сказал себе, что Черноснежка всё равно не зайдёт в его спальню. Быстрым шагом добравшись до кухни, он вымыл руки и наполнил колотым льдом два стакана. Затем налил в них только что купленной газировки со вкусом лайма и сунул титановые соломинки.

Когда Харуюки вернулся в зал, Черноснежка стояла у окна на балкон и смотрела на начинающийся закат. Подойдя, он протянул ей поднос со стаканами.

— Бери, сэмпай.

— А, спасибо.

Черноснежка взяла стакан и отпила через соломинку, пока Харуюки неотрывно смотрел на её лицо.

Он ещё не включил свет, поэтому шелковистые чёрные волосы и такого же цвета нейролинкер сверкали в золотистых лучах заходящего солнца. Июль подходил к концу, но её руки, выглядывающие из коротких рукавов летнего платья, ещё совсем не загорели.

“Зачем я тянул резину целых три дня?” — мысленно вопросил Харуюки, продолжая держать поднос.

Надо было связаться с ней раньше — лучше всего вечером того же дня, когда они сразились с Тескатлипокой. Черноснежка давно доказала, что заслуживает уважения и как учитель, и как “родитель”, поэтому Харуюки должен был раскрыть ей все свои чувства.

Впрочем, он мог сделать это и сейчас. Мегуми и Цубоми дали ему возможность сказать то, что должно быть произнесено вслух.

Подумав об этом, Харуюки уже собирался открыть рот, как…

— Кстати, меня просили передать тебе пару сообщений, — выпустив соломинку изо рта, сказала Черноснежка таким тоном, словно только сейчас что-то вспомнила.

— Что? О-от кого?

— От Графа и Лида. Думаю, начну с Графа: “Прости, что не смогли помочь в бою с Теспокой. Я забираю Лида на повторное обучение”.

— О-обучение?!

— Ага. Теперь от Лида: “Я обязательно вернусь, когда стану сильнее. Держись, Кроу”.

Немного постояв с разинутым ртом, Харуюки снова переспросил:

— Какое ещё обучение? Где?..

— Вроде на горе Фудзи на неограниченном нейтральном поле. Граф никогда не любил подолгу сидеть на месте… Возможно, зря мы его вытащили из Имперского Замка.

— Н-на горе Фудзи? Серьёзно?

Харуюки невольно посмотрел в западное окно. С высоты двадцать третьего этажа Фудзи иногда виднелась на горизонте в солнечную погоду, но только зимой, потому что летняя дымка скрывала всё, что находилось дальше Окутамы*.

— Фудзи — это, видимо, какое-то особое место на неограниченном нейтральном поле? Метатрон говорила, что летала туда лечиться, а Сентри рассказывала, будто там есть неиссякающий источник сакэ…

— Особое — это однозначно, — не задумываясь подтвердила Черноснежка, подняла руку со стаканом и показала в окно. — Ты же знаешь, что все достопримечательности Токио становятся подземельями или логовами уникальных Энеми? А гора Фудзи — это главная достопримечательность всей Японии. Было бы странно, не будь там ничего важного.

— И правда…

Даже в историческом музее, о котором Харуюки узнал только сегодня, живёт Крокоцетус, Энеми Звериного Класса. На горе Фудзи должны обитать Энеми по крайней мере Легендарного Класса, а может, даже выше.

“Одновременно хочется и побывать там, и на пушечный выстрел не приближаться…” — подумал Харуюки, взял с подноса второй стакан и поймал ртом соломинку. Изо всех сил потянув, он наполнил рот напитком, чувствуя аромат лайма и пощипывание угольной кислоты на языке. Эти ощущения наполнили его голову и смыли спутавшиеся друг с другом обрывки мыслей.

Он не представлял, что ему — Сильвер Кроу — делать дальше. Битву за Минато-3 отложили, но не отменили, так что на следующей неделе ему, может быть, придётся пробивать оборону Нега Небьюласа вместе с остальными Белыми легионерами. С другой стороны, впереди его могут ждать новые ловушки Платинум Кавалера. Но что бы ни случилось, Харуюки не собирался снимать с шеи нейролинкер и запираться в своём крошечном мирке. Он мог — и должен был — делать лишь одно: становиться сильнее, пока не устранит все преграды на пути к их с Черноснежкой цели — концовке Брейн Бёрста.

— Сэмпай… — не сводя глаз с заката, Харуюки попытался вновь произнести те слова, которые не получилось до этого: — Я прошу прощения, что, не посоветовавшись с тобой, перешёл в Осциллатори Юниверс и с тех пор совсем не выходил на связь. Но я…

— Замолчи!

От этого неожиданного крика Харуюки подпрыгнул на месте и даже пролил часть газировки.

Вытаращив глаза, он перевёл взгляд и увидел, что Черноснежка низко опустила голову. Волосы струились по её плечам и скрывали если не всё лицо, то его выражение — точно.

Стоя как истукан, Харуюки услышал, как она проговорила на редкость хрипло:

— Прости, что повысила голос.

Только сейчас он заметил, что стакан мелко дрожит в руках девушки. Харуюки поставил свою газировку на поднос, сделал два шага к Черноснежке и забрал у неё посуду. Сходив к обеденному столу, он оставил там поднос и трусцой вернулся к окну.

Черноснежка по-прежнему не поднимала головы. Харуюки положил руку ей на спину, отвёл к дивану, усадил на него и сам сел рядом. Но что делать дальше — он не представлял. Ему хотелось извиниться, но он не понимал, что именно в его словах так сильно задело девушку.

— Мне кажется… — вдруг прошептала Черноснежка, и Харуюки обратился в слух. — Мне кажется, если ты извинишься за переход, то всё — он станет окончательным… Когда мы ехали сюда, я сказала, что верю, что ты достойно проявишь себя даже в Белом Легионе… Я не соврала, но на самом деле ужасно… ужасно боюсь того, что это случится на самом деле. Наверное, я за всю свою жизнь бёрст линкера никогда ещё так сильно не боялась что-то утратить…

— Что ты!.. Пожалуй, не говори слова “утрата”! — Харуюки наклонился к Черноснежке и изо всех сил попытался переубедить её: — Ты ничего не потеряла, сэмпай! Я всегда был, есть и буду твоим “ребёнком”. Да, возможно, мне придётся однажды сразиться против Нега Небьюласа, но это сражение не разорвёт узы, которые нас связывают. Ведь… ведь это ты научила меня, что после ускорения остаётся только сражаться!

Харуюки закончил говорить, но Черноснежка не отвечала ещё долго.

— Да, ты прав, — наконец, раздался едва слышный голос. — Я твой “родитель”, ты мой “ребёнок”… и пока мы с тобой бёрст линкеры, это никогда не изменится. Но даже эти отношения… построили между нами невидимую стену…

— Что? Стену? Какую ещё стену?

— Вот эту, — ответила Черноснежка, наконец-то поднимая голову.

Она вытерла повисшие на ресницах слёзы и той же рукой потянулась к Харуюки. Однако пальцы замерли сантиметрах в десяти от его губ.

Девушка слабо улыбнулась, и Харуюки наконец-то понял, что она пыталась сказать. Между ними была не столько стена, сколько психологический барьер. Они считали друг друга “родителем” и “ребёнком”, иначе говоря — “семьёй”. Именно эта мысль в некотором смысле ограничивала Харуюки.

В воскресенье шесть дней назад они вместе мылись дома у Черноснежки. Разумеется, при этом оба разделись донага, и, хотя Харуюки по достоинству оценил красоту девушки, она не вызвала у него ни капли плотского желания.

Во-первых, он страшно нервничал. Во-вторых, Черноснежка шокировала его откровениями о том, что она машинный ребёнок — результат эксперимента по пересаживанию чужой души в выращенное в искусственной матке тело с уничтожением прежней личности.

Но была и третья причина, которую Харуюки до сих пор не осознавал. Оказывается, он до сих пор считал себя исключительно “ребёнком” Черноснежки, и эта мысль создавала между ними незримую преграду.

Девять месяцев назад Черноснежка использовала “физикал фул бёрст”, чтобы оттолкнуть Харуюки с пути автомобиля и спасти ему жизнь. Перед этим, стоя рядом с ним в синем мире, она призналась ему в любви. Однако Харуюки не смог ответить ей взаимностью.

Почему он так упрямо держался именно за “семейные” отношения?

Он уже знал ответ.

Всё дело в том, что не верил в самого себя. Всякий раз, сталкиваясь с неприятными событиями, он выбирал бегство; ни разу не находил в себе силы постоять за себя и постоянно ранил даже любимых друзей детства. Он ненавидел себя за это, ненавидел всем сердцем, ненавидел до изнеможения, беспросветно. Вот почему он так отчаянно цеплялся за комфорт “семьи”, гарантированный системами Брейн Бёрста.

Но…

Момент настал. Сейчас, в эту самую секунду, он должен разбить ту крепкую скорлупу, в которой запер самого себя.

Собрав воедино всё мужество, которое он понемногу копил в реальном и Ускоренном мирах, Харуюки поднял руки.

Девять месяцев назад, когда он только-только стал бёрст линкером, Черноснежка спросила у него:

“Неужели два виртуальных метра — это для тебя так далеко?”

Тогда ему казалось, что это недостижимая даль. Да и сейчас тоже. Но он понял, что это расстояние существует только в его сознании.

Харуюки протянул дрожащие руки и обнял ладонь, которую Черноснежка терпеливо держала перед собой. Подтянув к себе холодные пальцы, он коснулся губами слезы на одном из них.

— Сэмпай…

Харуюки заговорил, вкладывая в слова все свои чувства:

— Черноснежка-сэмпай, я тебя люблю. Не как бёрст линкер, а как Харуюки. Я люблю тебя всем сердцем… Саюки Куроба.

Глаза девушки, похожие на чёрные драгоценные камни, широко раскрылись.

В них снова набухли слёзы. Они впитывали оранжевый свет падающих через окно лучей и сверкали, словно две звёздочки.

Огоньки вдруг потекли вниз, оставляя за собой сверкающий след. Блестящие губы вздрогнули и растянулись в слабой, но всё-таки улыбке.

Черноснежка оторвала от дивана вторую руку, положила её на ладони Харуюки и ответила голосом, похожим на перебор шёлковых струн:

— И я. Я тоже тебя люблю.

Они медленно сблизили лица, опираясь на руки друг друга. Волосы Черноснежки перетекли вперёд, и Харуюки ощутил их сладковатый аромат. Чёрные глаза, в которых блестели крошечные галактики, беззвучно закрылись.

Секундой позже Харуюки тоже закрыл глаза. Их губы встретились, словно притянутые друг к другу невидимой силой.

Теплота и мягкость — Харуюки получил полный спектр физических ощущений, но не только их. В его сознание бурным потоком потекла информация, словно их души соединились в сеть.

Он почувствовал грусть, страдания и одиночество, которые Черноснежка испытывала раньше… и нежность, которая переполняла её сейчас.

Харуюки хотелось донести, что он испытывает те же самые… нет, даже более сильные чувства. Этот порыв оказался настолько мощным, что Харуюки подался вперёд. Равновесие, державшееся лишь на руках, нарушилось, и Черноснежка упала спиной на диван, а он оказался над ней.