Глава 2194

В этот миг ветер в бамбуковой роще словно затаил дыхание. Колеблющиеся бамбуковые листья застыли на ветвях, больше не шелестя, словно боясь потревожить решимость девушки… Это был самый яростный порыв в её жизни, самая твёрдая её одержимость.

Кончики пальцев девушки были холодноваты, но ладонь — необычайно тёплой, и это тепло, немного обжигающее, проникало сквозь кожу, сквозь плоть и кости, нежно касаясь глубин его души и вызывая в ней нескончаемую рябь.

Юнь Чэ ошеломлённо смотрел на неё… В этот миг, когда в её глазах звездный свет словно стремился отразить всю его жизнь, даже самый бессердечный и чёрствый человек в мире не смог бы произнести слово «нет».

— Цайли, — голос его был едва слышен, словно боялся что-то разрушить, — я…

— Безрассудство!

Тяжёлый окрик пронёсся в небесах, заставив бамбуковые листья затрепетать, подняв мельчайшую пыль, и пробудил двоих, погрузившихся в свои мысли.

С этими словами в воздухе грациозно опустилась тёмная фигура. Хуа Фучэнь, сильно нахмурив брови, взглядом скользнул по Юнь Чэ и Хуа Цайли, на мгновение задержавшись на влажном тумане в глазах дочери, а затем долго смотрел на надгробие. На лице его был не гнев, а какое-то невыразимое раздражение.

Божественное восприятие Божественного Владыки Хуа Синя было настолько огромным, что они с Божественным Владыкой У Мэном едва успели выпить по три чаши, как он вскочил из-за стола и примчался сюда, застигнутый врасплох «безрассудным» поступком дочери, настолько поспешно, что на рукавах его одежды остались пятна невысохшего вина.

— Отец… — Хуа Цайли инстинктивно поднялась, на мгновение испугавшись, но этот страх ничуть не рассеял её решимости. — Это моё и брата Юнь дело, ты… не мешай.

Ме…шать…?

Уголок глаза Хуа Фучэня заметно дёрнулся, брови его нахмурились ещё сильнее, голос стал особенно суровым:

— Что за… чушь ты говоришь! В мелочах можешь делать что хочешь, но брак — это не игра!

— Ты же Божественная Дочь Разрушения Небес! Такое важное дело, как свадьба… выбор мужа, помолвка, свадебные дары, составление контракта, объявление предкам, жертвоприношение небу, свадебная церемония… каждый шаг будет на виду у всего мира и касается достоинства и чести Божественного Царства Разрушения Небес.

Он перевёл взгляд и уставился на Юнь Чэ:

— И ты тоже участвуешь в этом безрассудстве!

Хуа Цайли медленно выпрямилась, в её взгляде не было ни тени колебания или страха:

— Всё, что говорит отец, — это лишь то, что нужно показать посторонним, для меня это совсем не важно. Мне нужен только Юнь…

— Ты можешь быть своенравной и не желать этого! — Хуа Фучэнь прямо перебил её, и голос его стал суровее. — Но я не позволю, чтобы мою дочь в таком важном деле презирали в мире!

— Эй-эй-эй! — раздался голос Мэн Кунчаня. Он опустился рядом с Хуа Фучэнем и принялся увещевать: — Брат Фучэнь, это ты перегибаешь палку. У Цайли чистое, незапятнанное сердце, даже я растроган, откуда же тут презрение к себе? Наоборот, это настолько ценно… что невозможно не проникнуться.

Хуа Цайли медленно покачала головой, каждое слово было искренним:

— Отец, я не безрассудна, я прекрасно понимаю, что делаю. И это решение не было минутным порывом — я обдумывала его много дней, и с каждым днём оно становилось только твёрже, а желание — нетерпеливее.

— … — Юнь Чэ приоткрыл рот — он чувствовал, что должен что-то сказать, но будучи самым красноречивым из всех, сейчас он не находил слов.

Хуа Фучэнь вздохнул, и холодность с его лица исчезла. Он шагнул вперёд и смягчил голос:

— Цайли, ты моя дочь, и никто лучше отца не знает твоих чувств. Однако… даже если отбросить твой статус Божественной Дочери Разрушения Небес, именно потому, что я так сильно забочусь о тебе, я не могу позволить, чтобы твоё замужество было таким поспешным и несерьёзным.

Он перевёл взгляд на надгробие, которое гладил бесчисленное множество раз:

— Моя и Ваньсинь дочь должна быть с лучшим мужчиной в мире. Она должна быть в фениксовой короне и парчовом наряде, под десятью тысячами мечей, парящих в небесах, с пышной церемонией, вызывая зависть всего мира, с поздравлениями от всех царств и благословениями всех душ… И это, несомненно, то, что твоя мать хотела бы видеть больше всего.

— Нет, — однако Хуа Цайли снова покачала головой. — Если я так похожа на мать характером, то больше всего она хотела бы видеть, как я поскорее буду с любимым, соединившись с ним навеки, а не всю эту нарочитую роскошь и показное великолепие!

— Я не хочу, как мать: любить всем сердцем, но до самой смерти так и не обрести статуса супругов с любимым человеком.

Едва произнеся эти слова, Хуа Цайли тут же пожалела — её слишком поспешная речь задела самую глубокую рану в сердце отца.

Хуа Фучэнь замер, словно пораженный громом посреди ясного неба, и долго стоял, как вкопанный. В его зрачках появилось рассеянное выражение, совершенно не подобающее Божественному Владыке, словно у него в один миг отняли все силы.

— О… отец… — Хуа Цайли растерялась, длинные ресницы её дрожали, как крылья испуганной бабочки, а в голосе появились запинки и растерянность: — Я… я не то хотела сказать… я…

— Цайли, ты сказала всё абсолютно правильно, не нужно перед ним извиняться.

Холодный, как лунный свет, очищающий сердце, голос раздался с небес. Хуа Цинъин опустилась рядом с Хуа Цайли и устремила свои ясные очи прямо на потерявшего душу Хуа Фучэня. В её взгляде не было утешения, только холод и иней.

— Тётушка… — инстинктивно позвала Хуа Цайли.

— Э-э… — Мэн Кунчань, с широко раскрытыми глазами, инстинктивно шагнул вперёд, но, встретив взгляд Хуа Цинъин, пронзительный, направленный на Хуа Фучэня, благоразумно отступил на полшага и умолк.