Лето 1994 года

If you, if you could return

Don’t let it burn

Don’t let it fade

I’m sure I’m not being rude,

But it’s just your attitude

It’s tearing me apart

It’s ruining every day

I swore I would be true

And fellow, so did you…

Were you lying all the time?

Was it just a game to you?

Если ты, если ты можешь вернуться,

Не позволяй этому сгореть,

Не позволяй этому испариться,

Я уверена, что не грублю сейчас,

Но просто твоё отношение

Разрывает меня на части,

Оно портит мне весь день.

Я поклялась хранить верность,

Быть твоим другом, и ты тоже…

Ты врал всё это время?

Для тебя это всё было лишь игрой?

Август 1994 года.

Первую неделю или около того после возвращения Римуса из Хогвартса, он даже не знал, как себя чувствовать. Впервые за очень долгое время Римус был потеряным и безразличным, он просто плыл по течению. Бродил по квартире словно призрак, выполняя свои ежедневные дела, но ничего при этом не чувствуя.

Это не было депрессией. Он знал, что такое депрессия.

— Это шок, — сказал Грант.

— О, — ответил Римус, пялясь в телевизор пустым взглядом.

Разумеется, он ожидал, что Хогвартс всколыхнёт в нём старые воспоминания. Он знал с самого начала, что возвращение сюда может с лёгкостью его сломать, но всё равно это сделал. Может, он просто был мазохистом. Может, просто глупцом.

Замок наполняли призраки прошлого Римуса, и это само по себе оказалось крайне неприятным опытом, учитывая, что бо́льшую часть предыдущего десятилетия он провёл, пытаясь всё забыть. В тот момент, когда он прибыл на Кингс-Кросс, его сознание просто затопило: небольшие тесные купе с потёртыми занавесками; ведьма с тележкой сладостей; шоколадные лягушки; шум и гам учеников, отправляющихся на новый семестр. Впереди его ждало полнолуние, он забился в угол купе и очень быстро уснул.

Пока в купе не стало холодно, и дементоры…

Нет.

В общем, призраки. Макгонагалл, возможно, была самой странной. Она, должно быть, знала, что он приедет, но первая встреча ударила по Римусу сильнее, чем он ожидал, и она казалась ничуть не менее удивлённой. Они не совсем понимали, как им теперь относиться друг к другу.

— Мистер Люпин! Оу… прошу прощения, профессор Люпин.

— Здравствуйте, проф… в смысле… эм-м…

— Минерва, прошу вас, — тонко улыбнулась она.

Она протянула руку и сжала его плечо. Она была в точности такой же устрашающей, как и двадцать лет назад, лишь виски приобрели толику серебра. Но опять же, про себя он мог сказать то же самое.

— Я безумно рада вас видеть, Римус, — искренне сказала она.

— Я рад вернуться, — соврал он.

Её взгляд был мягким и добрым, как будто она могла видеть его насквозь.

— Мой кабинет всегда открыт, если что-нибудь понадобится. Как и всегда.

Он оценил предложение, но не докучал ей слишком часто, по большей части потому, что хотел быть один. А также хотел держаться как можно дальше от Гриффиндорской башни.

Остальная школа была знакомой: роскошная территория замка, Запретный лес, еда, портреты, лестницы, которые он так тщательно выводил на карте. Но башня Гриффиндора — самое сокровенное и счастливое место его юношества — осталась для него лишь в памяти; он бы не смог оправиться, если бы вновь её увидел. Ему снова вспомнился Гомер — слово «ностальгия», которое означало болезненное возвращение домой. И именно так это и ощущалось.

Он не особо общался со своими сверстниками. Персонал знал в общем и целом о его ликантропии, но он всё же, как мог, избегал любых неприятных разговоров. Шушукались ли они у него за спиной? Что думали о нём? Никто не видел его долгие годы, он был ближайшим другом Блэка и Поттера — что он знает? Что сделал?

Было довольно забавно, что профессор Биннс забыл Римуса, а вот Флитвик нет. Он был очень добр и несколько раз приглашал его в свой кабинет чар на чай с тостами. Римус соглашался из вежливости, но оказалось трудно забыть все те разы, когда они с Сириусом запирались в кабинете доброго профессора. В целом он понял, что ему очень трудно соотнести себя взрослого, ответственного за планы уроков, проверку эссе и благополучие учеников со своей безрассудной подростковой версией, дикой, высокомерной и до безумия влюблённой.

Он тщательно избегал целые крылья замка именно по этой причине. Он практически не выходил из своих кабинета и комнаты, кроме как для того чтобы спуститься в Большой зал, чтобы поесть, и он никогда не заходил в Хогсмид, только быстро проходил по его улицам к старой телефонной будке на краю деревни. И слава богу, что она до сих пор там стояла.

— Как оно? — спросил Грант в первый раз, когда Римус позвонил.

— Ужасно. Сносно. Я думаю, мне нравится преподавать, дети нормальные. Вообще-то, дети превосходные.

— Ну. Просто сфокусируйся на этом. В первый раз, когда я пришёл в исправительный дом после Святого Эдди, я подумал, что мне придётся уволиться. Клянусь, такие места пахнут одинаково. В любом случае, ты привыкнешь к этому, если будешь помнить, что самое главное там дети, а не ты. Будь тем учителем, которого ты хотел бы себе когда-то.

Это был хороший совет, и Римус делал всё, что мог. У него не было большого опыта общения с молодыми людьми, но он очень ярко помнил, каково это — самому быть молодым человеком. Он пытался организовывать уроки так, чтобы ему самому было интересно, приносил магических существ, когда только мог, прямо как Ферокс, и давал дополнительные подсказки и указания каждый раз, когда ученикам было трудновато. На самом деле, это не особо отличалось от учебной группы, которую он курировал, когда сам учился в школе.

И в той же мере Римус пытался уделять внимание всем своим ученикам и познакомиться с их характерами, их индивидуальными потребностями. Сперва это было невероятно странно — он насчитал не менее пяти Уизли на своих уроках, по одному практически на каждый курс. Затем ещё был бедный маленький Невилл Долгопупс, неловкий, нервный и слегка дёрганый. Сын Нарциссы учился в другом классе, просто точная копия Люциуса, и затем, конечно, ещё был…

В общем.

Кроме Флитвика и Макгонагалл, остальные преподаватели были фактически незнакомцами для Римуса — не считая, разумеется, преподавателя зельеварения.

Римус искренне хотел держаться подальше и не мешать Снейпу, но с самого первого дня стало ясно, что это будет непросто. Дело было в полнолунии, и, разумеется, Снейп был единственным, кто знал, как варить волчий отвар, мудак. Он наверняка научился делать его только для того, чтобы помучить Римуса. То, что им снова приходилось делить замок, было уже и так достаточно плохо, но Снейп, видимо, был одержим идеей сделать так, чтобы Римус наверняка почувствовал недовольство от этого обстоятельства.

— Люпин, — высокомерно сказал он при первой их встрече, прямо перед приветственным пиром. — Я был удивлён, когда услышал, что ты пережил войну, — он поджал губы. — В то время как, казалось бы, столько твоих друзей — нет.

Как бы омерзительно Снейп себя ни вёл, его присутствие разбудило в Римусе кое-что, чего он не чувствовал по-настоящему уже долгие годы. Озорство.