Глава 235
— Собираетесь мостить дороги бетоном? Вы серьезно?
Леонардо да Эмполи лишь глазами хлопал, выслушав план бетонного мощения. Хотя после падения Западной Римской империи искусство работы с бетоном пришло в упадок, его все еще использовали в разных сферах.
Даже в порту Винтенхайма применяли бетонные конструкции.
Однако идея закатать в бетон целую дорогу до этого никому не приходила в голову.
В римскую эпоху мощеных дорог было в избытке, но в Средневековье, после крушения империи, состояние путей стало плачевным: камни из старых дорог выковыривали, чтобы использовать как стройматериалы для домов.
Если наши предки – те самые невежественные варвары, что разбирали Колизей и римские руины на лачуги германского типа, то чего еще ждать от дорог?
Порядок поддерживали разве что на городских площадях и в важных узлах, в остальных же местах мощения просто не существовало. Розенхайм не был исключением.
— Я считаю это возможным, а ты видишь препятствия?
— Просто я впервые встречаю человека, который хочет мостить дороги бетоном.
— Что ж, тогда ты понимаешь, что теперь входит в твои задачи?
— Но, ваша светлость, у меня и так дел невпроворот.
Поскольку Леонардо руководил общим проектированием Винтенхайма, он был слишком занят, чтобы брать на себя еще и бетонные дороги. Этот романтичный и уверенный в себе итальянец после недолгих раздумий предложил решение.
— Как и Маркус, я должен привезти друзей со своей родины.
— Буду только рад. Чем больше техников, тем лучше.
— Я столько хвастался им в письмах площадью Леонардо, и вот наконец смогу показать её вживую!
Леонардо ужасно завидовал, когда три деревни в округе Винтенхайма назвали фамилиями техников, пришедших с севера: Бриц, Конель и Линненаадлер.
Он так слезно умолял позволить и ему увековечить свое имя, что в итоге площадь Винтенхайма, созданную по образу флорентийской площади Синьории, назвали в честь него.
Площадь Леонардо да Эмполи.
Или сокращенно – площадь Леонардо.
— О, Боже! Площадь имени меня! Земляки ни за что не поверят в такой успех! Благодарю за исполнение желания, мой господин! Обожаемый мой лорд!
— Ну, ну… Хорошо, что тебе нравится.
— Я останусь здесь до конца дней! А когда однажды вернусь в лоно Господне, не сомневаюсь, местные жители воздвигнут статую в честь наших с вашей светлостью свершений! Possa il Signore essere onorato!
Кхм. Я дал это название просто чтобы он перестал ныть и донимать меня, а он, оказывается, в таком восторге. Его выпученные глаза, багровое лицо и слюни счастья – зрелище было то еще.
Говорят, честь для таких людей желаннее золота, и после этого случая у Леонардо, в котором всегда жила страсть к странствиям, напрочь исчезло желание возвращаться домой. Он даже всерьез задумался о женитьбе.
Если специалист по городскому планированию такого уровня останется в Розенхайме, я буду только приветствовать это обеими руками. И вот теперь Леонардо, так долго хвалившийся перед друзьями, решил пригласить их лично.
— Ах, почему Господь даровал мне лишь одно тело! Будь у меня двойник, я бы в одиночку справился с задачей, которую возложил на меня мой мудрый Христос, и оставил бы всю славу себе!
— Ц-ц-ц, излишняя жадность до добра не доводит.
— Ваша правда! Мои друзья хоть и уступают мне, но люди способные, так что нужно собрать их всех. Как Маркус созвал тех олухов с севера!
Леонардо по-прежнему дружил с Маркусом, но с его товарищами не ладил. Точнее, северяне терпеть не могли Леонардо за его красноречие, благодаря которому тот легко соблазнял женщин.
— Раз это твои друзья, они наверняка умелые мастера. Даже нескольких человек будет достаточно.
— Что значит «нескольких»? Я привезу хоть пятьдесят!
Леонардо так и лучился уверенностью.
Если приедут пятьдесят, как он говорит, можно будет перестроить весь Розенхайм. Но, честно говоря, я настроен скептически. Как бы ни были велики достижения Леонардо, захотят ли они бросать насиженные места?
Впрочем, результат покажет время.
Так на свет появилась «Дорожная корпорация Розенхайма». По сути, это стала первая государственная компания Берена, созданная для развития дорожного сообщения путем строительства, содержания дорог и продвижения всех связанных с этим транспортных проектов.
— Воровство – тяжкое преступление, но кража ради выживания, совершенная не рецидивистом, заслуживает снисхождения. Я хочу решить структурную проблему, толкнувшую вас на преступление, и потому нанимаю вас рабочими в Дорожную корпорацию Розенхайма. Искупите свою вину тем, что в течение пяти лет будете получать лишь установленный минимум заработной платы.
— Благодарим, ваша светлость!
— О, как вы милосердны!
Воришки, ожидавшие виселицы, со слезами на глазах ликовали, пораженные такой щедростью. В то же время неисправимых рецидивистов, не заслуживавших пощады, приговорили к расстрелу.
Опасаясь ошибок чиновников, я лично проверил психологическое состояние тех, кому была уготована петля, и сумел спасти одного невиновного. Остальных же вывели на публичную казнь, на которую собрались толпы народа.
Теперь расстрел стал своего рода достопримечательностью Розенхайма – его называли «самой дорогой казнью».
Некоторые дворяне насмехались, мол, я зря перевожу порох на отребье, но эти остолопы не понимали: это отличное учебное пособие для новобранцев-стрелков, ни разу не убивавших человека.
Так что, если они встретят мою армию на поле боя, им несдобровать.
— Ваша светлость! Доверьте импорт сырья для бетона мне! Я предложу лучшую цену!
— Сожалею, но в этот раз я дам шанс и другим торговцам.
Я отклонил просьбу Бензенберга, который примчался, почуяв запах денег. Он выглядел так, будто на него небо рухнуло, но вскоре мобилизовал всех связанных с ним купцов.
Разумеется, я отсеял их всех. После этого среди коммерсантов поползли слухи, что любая связь с Бензенбергом закроет путь к контрактам Дорожной корпорации. Знай меру своей жадности, эх.
Мелкие и средние торговцы из Страсбурга, где стало неспокойно из-за войны наемников, видя успех Бензенберга, хлынули в Розенхайм, и именно с ними я заключил сделки.
Затем я снова вызвал приунывшего Бензенберга.
— Разве я не говорил раньше? Я не потерплю монополии.
— Ох, по глупости своей я позабыл ваши слова.
Бензенберг оставался самой крупной торговой силой в Розенхайме. Но поскольку лорд не отдавал все сделки в одни руки, торговцам придется конкурировать еще яростнее, чтобы закрепиться здесь.
А их конкуренция пойдет на пользу жителям поместья.
Сговор? В Розенхайме это тягчайшее преступление.
Если попадешься, в твоем теле не просто проделают лишние дырки – конфискуют всё имущество. Для последователей Мамоны, ценящих деньги выше жизни, мысли о сговоре стали невозможными.
Если не считать суровых наказаний за беззаконие, Розенхайм был отличным местом для ведения дел.
Таможенные пошлины и дорожные сборы здесь были ниже, чем в других землях, а качество местных товаров росло, что постепенно увеличивало объемы торговли. Особенно похорошел на вкус поизенский сыр, известный своей доступностью.
Теперь на столах всё чаще появлялся именно он, а не швейцарские или итальянские сыры. После осеннего сбора урожая на моем семейном столе будут только продукты из Розенхайма.
— Я увеличила число кормилиц до шести.
— Хм? А есть ли нужда в таком количестве?
— Наши дети так активно сосут молоко… Вольф и представить не может, как эти милые, очаровательные волчата измучили меня и кормилиц.
Хильде и нянькам пришлось несладко – дети сосали грудь слишком сильно. Пришлось добавить еще троих женщин, и только таким числом удавалось справляться с аппетитом малышей.
— Говорят, Геракл в младенчестве тоже обладал недюжинной силой.
— Это языческие мифы, но история героя Геракла известна всем. И всё же я хочу, чтобы наши дети выросли такими же достойными дворянами, как Вольф.
В глазах Хильды, смотрящей на меня, всё так же сияла безграничная нежность. Даже став матерью близнецов, она оставалась пленительно красивой. Роды были тяжелыми, но она уже искушала меня словами о том, что хочет еще таких же чудесных детей.
Это искушение было настолько внезапным, что я чуть не поперхнулся вином. Но разве можно ложиться с ней в постель так скоро после родов? Я намерен ждать, пока её тело полностью не восстановится.
— Вольф, а какими ты хочешь видеть наших детей?
Хм, я…
Я хочу, чтобы они жили так же, как я.
И дело не в том, что я считаю себя великим человеком. Просто я хочу, чтобы они были милосердными и мудрыми правителями, которые ставят долг и ответственность превыше всего, не предаются роскоши, как другие аристократы, и заботятся о благе народа.
Хотя, если подумать, это звучит как самохвальство.
В любом случае, с кровью волка в жилах они не проживут обычную жизнь.
Поэтому важно научить их быть людьми, которым не будет стыдно за самих себя. Я искренне молюсь, чтобы мои ценности передались и им.
— Уверена, твои наставления достигнут их сердец. Дети растут, глядя на тень родителей, а когда рядом такой великолепный отец, разве могут они сбиться с пути?
— Но у них есть и прекрасная мать, которая, не колеблясь, сама кормит их грудью.
Хильде явно были приятны эти слова.
Ведь среди знатных матерей нечасто встретишь тех, кто кормит детей сам.
Адольф и Валентина росли не по дням, а по часам. Вслед за ними один за другим рождались дети вассалов – будущие друзья моих детей. Видимо, все забеременели примерно в одно время.
Первым родился сын у Ханса и Присциллы. Ханс назвал его Левином в честь своего покойного отца, и суровый капитан стражи вмиг превратился в сияющего от счастья папашу.
Затем родилась дочь у Аугуста и Бейли. Аугуст немного расстроился, что не сын, но утешал себя тем, что она станет верной подругой барышне. Девочку назвали Вероникой.
Спустя несколько дней родился сын у Оскара и Нерии, служанки из военного министерства. Нужно было видеть лицо Теда, когда он наблюдал за танцующим от радости степенным Оскаром под руку с Хансом.
Оскар попросил дворцового священника дать имя ребенку, и Франциско, польщенный просьбой, назвал мальчика Штефаном в честь святого Стефана. Оскар счел это великой честью.
Наконец, Виола тоже родила сына.
Был бы принц Луис рад, будь он жив?
Принимать роды помогали только её мать, Сабине и Арцт. Когда живот Виолы стало невозможно скрывать, её поселили в специально выстроенном флигеле неподалеку от Розенхайма.
Это была вынужденная мера.
Вассалам сказали, что она заболела.
Посещения были строго ограничены. К счастью, всё прошло благополучно, и Виола попросила меня дать имя младенцу. Поразмыслив, я решил.
— Луис. Имя этого ребенка – Луис.
— …Луис.
Виола, не проронившая ни слезинки, даже когда впервые прижала сына к груди, теперь расплакалась. Луис ушел бесславно, но для неё он остался вечной тоской и любовью, с которой невозможно встретиться вновь.
Кроме того, в тот же период родилось множество детей по всему Розенхайму. Я немедленно издал указ отправить каждой роженице мясо, чтобы они могли поправить здоровье. Любовь немцев к мясу была безграничной.
При этом тех глав семейств, кто пытался продать подаренное мясо или съесть его сам, не накормив жену, карали принудительными работами. Я предвидел это и велел местным чиновникам следить в оба. Мерзавцы.
Дворцовый священник тем временем установил дату Дня рождения Розенхайма. Поскольку родилось и крестилось огромное количество детей, епископство Лансех охотно поддержало инициативу капеллана.
В этот праздничный день церковь раздавала угощения беременным женщинам, пришедшим на мессу. Хотя церковь и погрязла в мирских делах, она всё еще оставалась единственным институтом, заботящимся о бедняках.
Однажды Леонардо пришел в замок.
Вид у него был крайне смущенный, он даже не решался встретиться со мной взглядом.
— Простите, ваша светлость. Я отправил письма пятидесяти друзьям, но приехать согласились только трое.
— Целых трое? Этого вполне достаточно. Заманить утонченных итальянцев в наше захолустье само по себе задача не из легких. Так что не вини себя.
— Ах, мой мудрый Христос! Вы просто свет и соль земли!
Я еще тогда понял, что он приврал про пятьдесят человек. Розенхайм был глухой провинцией герцогства Берен, и как бы хорошо здесь ни шли дела у Леонардо, для жителей Италии в этом было мало привлекательного.
Трое – это даже больше, чем я ожидал.
Я бы не удивился, если бы приехал хотя бы один.
Пока друзья Леонардо были в пути, Дорожная корпорация Розенхайма вовсю занималась подготовкой. Я нанял кучу рабочих и, чтобы они не бездельничали, велел приводить пути в порядок.
В основном это была расчистка завалов и снос незаконных построек у обочин. Как оказалось, это требовало куда больше сил и средств, чем предполагалось. Состояние дорог было просто ужасающим.
Из каждой деревни в корпорацию летели прошения отремонтировать путь именно к ним. В итоге пришлось привлечь даже свободные руки из Винтенхайма, и масштаб работ разросся до невероятных пределов.
Зато кражи ради пропитания остались в прошлом.
И вот на исходе лета, когда уже чувствовалось дыхание осени, друзья Леонардо прибыли в Розенхайм. Но вместо троих их оказалось четверо.
Четвертым был молодой человек, увязавшийся за ними втайне. Леонардо был крайне изумлен, увидев юношу, ведь он никак не ожидал встретить здесь именно его.
— Постой, разве ты не помощник из мастерской Вероккьо?
— Вы меня помните! Совершенно верно. Я – Леонардо ди сер Пьеро да Винчи, подмастерье из мастерской Вероккьо.
Что? Мне не послышалось? Да Винчи?
Имя этой великой личности мгновенно пробудило во мне жгучий интерес.
Молодой Леонардо, представившийся сыном Пьеро из Винчи, кратко объяснил, как он оказался в такой дали.
— Мой учитель Вероккьо только и делает, что заставляет меня рисовать картины!
— Ты же художник, что плохого в том, что тебе поручают живопись?
— Черт возьми, я хотел ваять, но он мне не позволял! Я просто хотел всё бросить!
— Ох, и ты сгоряча примчался сюда?
— Сначала я думал сбежать в Милан, но решил, что там меня быстро найдут. И тут подвернулся синьор Маттео, который на каждом углу трезвонил, что его пригласили в Розенхайм. Я увязался за ним во что бы то ни стало! Из этой дыры старик меня точно не вытащит!
Хм, неужели все итальянцы не в своем уме? Не знаю, тот ли это самый Да Винчи, но одно ясно точно: этот малый не менее сумасшедший, чем наш Леонардо.
Впрочем, мне понравился его дерзкий взгляд.
С таким огнем в глазах можно добиться чего угодно.
— Какова бы ни была причина, добро пожаловать в Розенхайм. Вас ждет лучший прием, и в достатке вы сможете реализовать все свои стремления.
— Ваша светлость, а мне можно будет ваять? Я слышал, на площади Леонардо еще нет ни одной скульптуры!
— Ха-ха-ха, какой деятельный юноша. Для начала подготовь эскиз.
— О, я принесу вам лучший проект!
Юный Леонардо так и сиял от счастья.
Сначала посмотрю на эскиз, а там решим.
— Ох, ума не приложу, что писать мастеру Вероккьо.
— Я не вернусь, пока не создам свой шедевр!
В итоге объясняться с Вероккьо пришлось Леонардо-старшему. Пока тот раздумывал, как преподнести новость, он вдруг ощутил странность и, взглянув на меня, спросил:
— Кстати, ваша светлость… Вы только что говорили по-итальянски?
— Только сейчас заметил? Я прилежно учился и теперь немного изъясняюсь.
— Что? За такой короткий срок? Это вообще возможно?
— Раз мы ведем беседу на итальянском, значит, возможно.
— …
На самом деле это была мощь языкового пакета за пять тысяч очков, но официально это считалось плодом моих упорных трудов. Глаза Леонардо, знавшего, как я занят, полезли на лоб.
Когда об этом узнали его друзья, они были потрясены. То, что столь высокопоставленный лорд выучил их родной язык ради общения с ними, глубоко их тронуло.
В честь итальянских гостей устроили пышный пир.
Отдохнув от долгой дороги, они приступили к делам: один мастер остался работать с Леонардо-старшим, а двое других перешли в распоряжение Дорожной корпорации.
Один из них, Маттео, искушенный в бетонных технологиях, стал техническим руководителем. А юный Леонардо умчался в Винтенхайм обдумывать проект статуи. Не знаю, когда он закончит.
Теперь в Розенхайме всерьез начнут прокладывать бетонные пути. Если всё пойдет ладно, мы сможем брать заказы и в других владениях. Огромный Брайсбург может стать нашим крупнейшим клиентом.
Торговцы начали поставлять материалы для бетона через Италию, и первым делом мы приступили к мощению тракта, соединяющего Розенхайм, Винтенхайм и Брайсбург.
Так появилась прекрасная бетонная дорога.
На мой взгляд, она выглядела сурово и аскетично, но жители были в полном восторге.