Глава 238

Воцарилась тяжелая тишина.

Наши люди, только что ликовавшие, начали неловко коситься на тирольцев. Одно дело – победить в равном бою, и совсем другое – разгромить в пух и прах. Гордость принимающей стороны была втоптана в грязь.

Их единственная надежда, магистр Шварц, явно рассчитывал на легкую победу, когда так самоуверенно выбрал алебарду. Но он не учел одного: это оружие было моим основным, и ситуация обернулась против него.

Психологическое состояние Шварца напоминало хаос: смесь унижения и растущего напряжения. В Берене, который славился своей консервативностью и даже пушек с мушкетами толком не признавал, рыцарь с алебардой, должно быть, казался ему чем-то противоестественным.

Однако Берен начал меняться. После того как я, первым взявшись за алебарду, стяжал славу, рыцарей с древковым оружием стало заметно больше. Это в корне изменило восприятие вооружения.

Раньше рыцари верили, что меч, напоминающий крест, – единственное достойное оружие воина Христова и святого Петра. Это было делом веры и символизма. Но теперь на смену догмам пришел прагматизм.

Полный латный доспех стал слишком прочным, чтобы полагаться только на классическое фехтование в доспехах. Мечом можно было разве что целиться в сочленения или использовать гарду и навершие как импровизированную булаву.

— Ха-а… ха-а… Слухи не лгали, ваше мастерство поразительно.

— Слухи всегда склонны к преувеличениям. Разве вы, господин магистр, не думали так же?

Я мельком взглянул на кронпринца. Не уверен, заметил ли он мой жест под тренировочным шлемом, но Максимилиан, к счастью, считал мой посыл.

Разгромить Тирольский рыцарский орден было полезно, но если окончательно уничтожить их достоинство, это станет проблемой. Мне нужно было, чтобы кронпринц вмешался в решающий момент.

Это укрепило бы авторитет Максимилиана и сохранило бы лицо Сигизмунду. Тогда они, по крайней мере, перестанут цепляться к нам. В этом и заключается дворянская честь.

— Хра-а-а!

Собрав остатки воли, магистр Шварц бросился в яростную атаку. По правде говоря, он был весьма искусен и по праву считался сильным бойцом. Беда его была лишь в том, что я был запредельно силен.

Прямо как тогда, когда я стоял перед Лето.

Но у меня была «доблесть» в двести процентов, позволявшая держаться на равных с кем угодно, а у Шварца ничего подобного не было. Он утратил самообладание и поддался страху.

«Что ж, преподам ему урок».

После нескольких столкновений алебард я почувствовал, что центр тяжести противника завален вперед. Он пер напролом с единственной мыслью – задавить массой, уподобившись быку, летящему на матадора.

Похоже, в пылу боя он забыл, что это лишь тренировка. Опасно нацелив острие алебарды, Шварц попытался пробить щель в моем забрале. Это был прямой выпад на поражение.

«Совсем рассудок потерял?»

Разумеется, я отразил удар, подбив его алебарду снизу вверх, и тут же, перевернув древко, с силой обрушил обух на шлем Шварца.

— Хрусть!

— Кха!

Шварц рухнул, но я не остановился – закрутил алебарду, используя инерцию для сокрушительного завершающего удара. К счастью, кронпринц Максимилиан вмешался вовремя.

— Довольно, барон Розенхайм!

Я послушно опустил оружие и отступил. Поверженного Шварца подхватили его рыцари. Удар был настолько тяжел, что бедняга едва дышал, а его колени подкашивались.

— Князь, не пора ли закончить это состязание?

— …Кхм, как скажете, ваше высочество. Давайте закончим.

Сигизмунд, чья ярость от позорного поражения его рыцарей достигла предела, ухватился за предложение кронпринца. Поскольку формального признания поражения не прозвучало, его гордость была формально спасена.

С обычной точки зрения это выглядело как аннулирование моей победы в шаге от финала. Но именно на такой исход я и рассчитывал, а потому не выказал ни тени недовольства.

Раз уж правитель Тироля сохранил лицо, напряженность спала. Сигизмунд, сославшись на внезапную мигрень, покинул залу, и пиршество само собой сошло на нет.

— Отлично сработано, барон.

Герцог Альтлинген был уже изрядно навеселе.

Пока я потел на арене, он, значит, в одиночку прикладывался к кубку.

— Вы проучили этих тирольских деревенщин. Теперь они побоятся смотреть на нас свысока.

— Вы пьяны, ваша светлость. Ступайте отдыхать, завтра нам предстоит долгий путь.

— Так и сделаю. Чудесная ночь. Просто чудесная!

Герцога и его свиту проводили в покои. Вскоре ко мне подошел кронпринц. По его взгляду, полному искренней симпатии, было ясно: он крайне доволен тем, как все обернулось.

— Благодаря вам, барон, я не ударил в грязь лицом перед кузеном.

— О чем вы, ваше высочество? Это было лишь ваше мудрое решение.

— О, вот как? Что ж, тогда спасибо, что подыграли.

Я деликатно дал понять, что инициатива в прекращении боя должна принадлежать ему. Максимилиан сразу подхватил тон. Неважно, что подумают слуги – главное, как подана история.

[Первое поручение выполнено]

Из десяти поручений выполнено лишь одно. Хотя визит в Австрию имел свои цели, я решил по возможности закрыть и квесты Максимилиана.

«Признательность кронпринца: миллион очков и десять тысяч золотых монет».

Награда была слишком весомой, чтобы ее игнорировать.

Кронпринц отослал свиту, сказав, что нам нужно поговорить с глазу на глаз. Мы прошли в его кабинет и устроились на диванах. Максимилиан весьма кстати распорядился подать вино из Розенхайма.

— Ах, все-таки ваше вино – лучшее.

— Я побоялся, что если предложу вам Боденское вино, вы меня проклянете, — усмехнулся он.

— Благодарю. Я обязательно пришлю вам партию из нового урожая.

— О, в подарок? Ловлю на слове.

В нашем привычном понимании вино с годами становится ценнее, но в Средневековье из-за плохих условий хранения оно быстро портилось, поэтому пить его старались молодым.

Чтобы продлить срок хранения, я поручил священнику Андреасу из Пойзена, большому ценителю этого напитка, изучить методы консервации. Рассказал ему и про корковые пробки.

Удивительно, но их использовали еще в Древнем Египте и Риме, а в наше время обходились паклей, смоченной в оливковом масле.

— Неужели влияние князя Австрии настолько велико?

— В его руках все серебряные рудники Инсбрука. Как вы думаете? Мне повезло, что кузен поддерживает меня сейчас. Без него объединение династии было бы несбыточной мечтой.

Наверняка за эту поддержку пришлось что-то пообещать, но Максимилиан не стал вдаваться в подробности. Несмотря на симпатию ко мне, я оставался представителем другого государства, так что осторожность была оправдана.

— С тех пор как мы расстались в Схафене, произошло многое. Вспыхнул конфликт между Швейцарской конференцией и Тиролем, начались беспорядки, и посыпались требования провести особый суд.

— У инквизиции, должно быть, было много работы.

В Розенхайме такой процесс случился лишь раз, а в Тироле они, похоже, стали обыденностью. Когда общество охватывает тревога, люди всегда ищут козла отпущения. Возможно, это лишь предзнаменование.

— Проблема в том, что душевное состояние одного из инквизиторов внушает серьезные опасения. Он сочинил странный труд под названием «Молот ведьм» и настаивает, чтобы тот стал стандартом для судов. Его методы опознания ведьм – это какой-то запредельный бред.

— Уж не Инститорис ли автор этой книги?

— О, его дурная слава дошла до Берена? В последнее время у него появился фанатичный последователь, от которого у епископа Тироля голова идет кругом. Кажется, его зовут Николаус? Такой же безумец.

Похоже, тот самый инквизитор, что заварил кашу в Розенхайме, добрался до Тироля. Чувствуя косвенную вину, я не стал упоминать, что этот фанатик явился именно из моих земель.

Максимилиан интересовался делами церкви, но реформатором не был. Его скорее возмущала необходимость ехать к Папе Римскому за императорской короной – политика кайзера Фридриха – и давление епископства Майнца.

— Швейцарцы сильно давили на Тироль, но после вашей победы при Базеле они поутихли. По сути, барон, вы стали спасителем для моего кузена.

— Если так, то его благодарность выглядит весьма своеобразно.

— Ха-ха-ха! Чистая правда. Очень невежливая благодарность. Старина Сигизмунд слишком увлечен роскошью и своими рудниками, поэтому его осведомленность о внешних делах оставляет желать лучшего.

Если бы он действительно ценил меня как спасителя, то не стал бы требовать поединка, чтобы проверить мои силы. В итоге Сигизмунд сам себя перехитрил и опозорился, что не могло не радовать.

Кронпринц долго болтал о всяких мелочах. Я прилежно слушал, давая ему возможность выговориться и отдохнуть от давления кузена.

Ночь становилась все глубже, и Максимилиан, спохватившись, извинился:

— Простите, барон. Вы, должно быть, устали, а я только и делаю, что говорю о себе.

— Все в порядке, ваше высочество. Для друга всегда найдется время и терпение.

— Друг… Да. Наверное, поэтому я и чувствую такое расположение к вам.

Мы были ровесниками, но его высокое положение лишало его роскоши иметь настоящих друзей. За каждым шагом кронпринца следили сотни глаз.

Максимилиан с удовольствием допил вино.

Затем, словно решившись на что-то, заговорил тише:

— Как друг, я прошу прощения за то, что вынужден задать щекотливый вопрос.

— Прежде чем стать друзьями, я – вассал герцогства, а вы – кронпринц Империи. Спрашивайте о чем угодно.

— Вы ведь прибыли в Вену вместе с герцогом Альтлингеном не только ради укрепления дипломатических связей?

Вопрос в лоб: не скрываем ли мы иную цель? Я ждал этого вопроса. Ведь нашей главной целью был сам кронпринц.

Ради этого я и выслушивал его болтовню. Он хотел, чтобы мы открылись ему, а не Сигизмунду.

— Вам известно, что война между Францией и Бургундией близится к концу.

— И вам нужна поддержка Габсбургов, чтобы защититься от возможного вторжения Бургундии.

— Не просто поддержка, а полная гарантия безопасности.

— Полная гарантия… Боюсь, при нынешних отношениях на такую щедрость рассчитывать не стоит.

— Именно поэтому Альтлинген ищет союза с домом Габсбургов.

Я пристально посмотрел ему в глаза. Сначала он растерялся, но быстро понял намек, и его взгляд затуманился от беспокойства. Для него это был болезненный вопрос.

— Князь Берена хочет видеть меня своим зятем?

— Да. Берен – ключевой форпост, сдерживающий продвижение Франции. Союз с Габсбургами не только снимет французскую угрозу, но и даст вам географическое преимущество для контроля над Италией. С тех пор как Швейцарская конфедерация вышла из-под вашей опеки, влияние Империи в этом регионе сильно ослабло, не так ли?

— Кто же станет отрицать значимость Берена? Но мой отец, кайзер Фридрих, никогда на это не пойдет. Знаете, почему у меня до сих пор нет невесты? Требования кайзера непомерно высоки.

— Берен готов предоставить любое приданое.

— Дело не в золоте. Наш дом признает только брачные союзы, расширяющие влияние Габсбургов. Пока Берен целиком не перейдет под нашу корону, это невозможно.

Ожидаемый ответ. Но князь Карлус был настроен решительно: если Габсбурги откажут, он готов был переметнуться к Унгарну и способствовать их краху. Мне нельзя было отступать.

— Кровный союз жизненно важен. Если я не решу этот вопрос, мне, возможно, придется остаться в Австрии навсегда. Подумайте еще раз. Какой путь будет лучшим?

— Хм, значит, ставки так высоки? Даже в этом случае мой брак с Альтлингенами невозможен. Но… возможно, это сработает для моего брата.

У Максимилиана были сестра Кунигунда и младший брат Генрих.

Союз Кунигунды и Франца мог бы все уладить, но Франц был бастардом. Чтобы очистить его родословную, Альтлингенам пришлось выбрать Лилли в качестве кронпринцессы.

К тому же имперская принцесса была главным козырем в руках императора.

Шансы на успех с Генрихом были так же призрачны. Князь хотел именно Максимилиана, хотя Генрих казался мне более реалистичным вариантом.

Неужели князь этого не понимал?

Или здесь крылось что-то еще?

— К счастью, Генрих пока не помолвлен. Что касается Кунигунды… впрочем, забудьте.

Странно. При упоминании сестры кронпринц заметно смутился. Похоже, он едва не сболтнул лишнего. Чутье подсказывало: здесь зарыто нечто важное.

— У принцессы Кунигунды какие-то проблемы?

— Нет-нет. Не спрашивайте, это слишком деликатный вопрос для Берена.

От таких слов любопытство только разгорается. Максимилиан явно не умел скрывать секреты.

— Ваше высочество, я был с вами предельно честен в наших целях. Если дело, касающееся принцессы, затрагивает интересы Берена, прошу, расскажите. Я верю в вашу искренность.

— Эх, зря я заикнулся…

Он колебался, но в конце концов сдался.

Однако, услышав ответ, я понял: мы угодили в ловушку.

— С нами связался дом Вительсбахов из Баварии. Они предложили династический брак между их наследником Альбрехтом и Кунигундой. Кайзер сейчас взвешивает все «за» и «против».

Баварцам из рода Вительсбахов нельзя было верить. Даже если бы мы объединились с Унгарном после разрыва с Габсбургами, предательство Баварии означало бы для Берена конец.

Князь планировал заманить Баварию обещанием титула курфюрста, но те уже вели тайную игру за спиной Берена, стремясь породниться с императорским домом.

Ситуация становилась пугающе сложной.

Для Берена это действительно был критический вопрос.

Стратегия союза с Унгарном рассыпалась на глазах. Если Бавария узнает об этих планах, она выставит Берен предателем перед лицом Империи.

Худший сценарий – полная международная изоляция.

— Ваше высочество, а вы сами одобряете брак с Береном?

— Такие решения не принимаются легко. Но я понимаю важность вашего государства и лично предпочел бы видеть этот союз. Я доверяю Альтлингенам больше, чем Вительсбахам.

— Тогда помогите нам.

— Я? Барон, я лишь кронпринц, лишенный права голоса. Мне жаль, но…

— Если вы поддержите нас делом, герцогство Берен станет вашей опорой до самого конца.

Я понял, что Максимилиана нужно втягивать в игру немедленно. Только его помощь могла нейтрализовать Баварию. Кронпринц глубоко задумался.

Он тоже вел свой расчет.

Поддержка пограничного герцогства – весомый аргумент в политической борьбе.

— Одной поддержки Берена мало.

— Что еще нужно? Только скажите.

— Тот, кто мне действительно нужен, — это ты.

«Я?»

Взгляд Максимилиана был предельно серьезен.