Глава 239
— Ваше Высочество, я лишь благородный из провинции, а мой сюзерен – князь Берен.
— Не скрою, барон, я бы очень хотел видеть тебя среди своих людей. Но отобрать вассала – значит нажить врага в лице князя Берена. Мне это ни к чему. Я лишь прошу тебя о помощи.
Что могло понадобиться кронпринцу Империи от меня, всего лишь имперского рыцаря? Но он смотрел на меня с такой надеждой, будто от этого зависело всё.
— Могу ли я сначала узнать, в чем именно будет заключаться эта помощь?
— Прости, но пока ты не поклянешься твердо стоять на моей стороне, я не могу раскрыть карт.
— …Значит, если я откажусь, о «кровном союзе» можно забыть?
— Если ты поможешь мне решить этот вопрос, шансы на его заключение станут куда выше.
— Если дело касается политических интриг Габсбургов, я пас.
— Хм, скорее это дело внешнее. Обещаю тебе как кронпринц: ты не окажешься втянут в придворную грызню Габсбургов.
— …
Пришлось принять условия сделки. Выбора не оставалось: в нынешней ситуации поддержка кронпринца была жизненно необходима, и отказывать ему сейчас – чистое самоубийство.
— Клянусь честью рода Штрайт: я приму вашу сторону и окажу поддержку.
— Благодарю. Теперь мне спокойнее. Твоя помощь будет неоценима.
Только после моей клятвы, данной по всем канонам дворянской чести, кронпринц заметно расслабился. Хорошо, что это не касается внутренней борьбы за власть, но что же тогда заставило его так нервничать?
— Барон, я намерен вступить в контакт с Унгарном.
— Вы считаете возможным перемирие между Империей и Унгарном?
— Нет ничего невозможного.
Если Максимилиану удастся заключить перемирие с Венгрией, это станет его грандиозным триумфом. Затянувшаяся война зашла в тупик: ни одна из сторон не имела решающего преимущества.
Империя едва держалась, а Венгрия не могла бросить все силы на фронт, опасаясь удара со стороны османов. Видимо, кронпринц решил лично договориться с венграми, чтобы те отступили.
— У Унгарна нет времени. Недавно османы атаковали Белград.
Статус кронпринца позволял ему знать о событиях в далеком Белграде раньше других. Османами тогда правил Мехмед II Завоеватель, у которого с этим городом были старые счеты.
— Значит, Мехмед, провозгласивший себя римским императором, всё-таки наточил клинок.
Османский султан использовал идею объединения Рима как предлог для экспансии в Европу. После падения Константинополя он объявил себя наследником империи, и восточная православная церковь это признала.
Он неуклонно расширял влияние, мечтая захватить Италию и саму Империю, попутно подмяв под себя всё Восточное Средиземноморье. Это взвинтило цены на азиатские товары и в итоге подтолкнуло мир к эпохе Великих географических открытий.
— В молодости он уже пытался сокрушить Унгарн, осадив Белград, но его армию разбили обычные крестьяне. Теперь он идет за реваншем.
— Я слышал об этой битве.
Справедливости ради, дело было не столько в доблести крестьян, сколько в беспечности османов. Хотя то ополчение вели в бой легендарный Янош Хуньяди и неистовый кардинал Капистрано.
Янош был для Венгрии национальным героем, фигурой масштаба адмирала Ли Сунсина. Он отец нынешнего короля Матьяша. Тот великий воин победил под Белградом, но вскоре нелепо скончался от чумы.
Наследником стал его старший сын, Ласло Хуньяди. Однако тот ввязался в распри и убил соперника, после чего тогдашний король Венгрии, испугавшись за свою власть, казнил Ласло без всякого законного основания.
Это вызвало восстание венгерской знати во главе с домом Хуньяди. В феодальном обществе беспричинная казнь знатного лица – тягчайшее преступление, дающее полное право на мятеж.
В итоге король бежал через Австрию в Богемию, а освободившийся трон Венгрии занял Матьяш, младший сын Яноша, пользовавшийся бешеной поддержкой аристократии.
«Хм, это всё равно как если бы сын Ли Сунсина стал королем».
Правда, теперь Матьяш, некогда любимец знати, стал её злейшим врагом: ради борьбы с Империей и османами ему пришлось жестко централизовать власть.
— Унгарну придется отступить. Но они не уйдут просто так. Наш «Король-Ворон» правит железной рукой, и недовольство среди его вассалов растет.
— Если он уйдет с пустыми руками, знать получит повод для удара в спину.
— Именно поэтому я намерен признать его права на престол Богемии, который он захватил.
Матьяш был признан королем Богемии Папой Римским, но власть его была частичной. Папа поддержал его только потому, что Богемия стала оплотом гуситов.
Венгерского короля использовали как дубину против еретиков. Он занял Моравию, Силезию и Лужицу, но до сердца страны – Праги – так и не добрался.
Пражский сейм провозгласил законным королем польского принца Владислава II, и война за богемское наследство продолжалась.
— Но кайзер никогда не признает Матьяша королем Богемии!
— У него нет выбора. На западе грозит Бургундия, а на востоке османы, захватившие Средиземноморье, готовят флот для вторжения в Италию. Если мы продолжим тратить время на дрязги с Унгарном, то потеряем и Италию, и земли вдоль реки Майн.
Земли у Майна – это герцогства Роден и Берен. А Италия была заветной целью Мехмеда, желавшего поставить точку в своем «римском наследстве».
В такой ситуации конфликт между Империей и Унгарном был бессмысленной тратой ресурсов. Но прекратить вражду, длившуюся десятилетиями, – задача не из легких.
Всё зависело от дипломатического таланта кронпринца.
«Хватит ли у Максимилиана сил?»
— Если Унгарн вернет часть захваченных земель Габсбургов, кайзер примет соглашение. Он и сам понимает, что сейчас не время воевать с венграми.
Расчет кронпринца был прост: если тайные переговоры увенчаются успехом, политический вес герцогства Берен, выступившего посредником, вырастет до небес, и ценность нашего союза станет неоспоримой.
Конечно, в случае провала положение Берена станет шатким, но это всё равно лучше, чем сидеть сложа руки или пытаться ударить в спину императорскому дому, стакнувшись с венграми.
«Погибать так с музыкой».
Решив действовать по принципу «пан или пропал», я спросил:
— Чем же конкретно я могу помочь Вашему Высочеству?
— Барон, поддержка кронпринца в Империи куда слабее, чем кажется. Людей, на которых я могу опереться, немного. Я пытаюсь стать объединяющей силой для Габсбургов, но скажи мне прямо: ты видел, чтобы мой старый кузен Сигизмунд искренне мне подчинялся?
— Скорее он лишь соблюдает приличия, подобающие твоему статусу.
— Вот именно. Если говорить честно, я для них – просто фигляр.
Он горько усмехнулся и приложился к вину. Вот она, изнанка жизни блестящего кронпринца, которого все считали невероятно успешным.
Ему до смерти нужны были реальные достижения.
Не те, что он получил, играя роль шута при дворе, а настоящие, добытые собственной волей. Даже его вмешательство в финал гражданской войны в Берене было продиктовано жаждой этого успеха.
— Я видел в столице сотни рыцарей. Видел братьев Немецкого ордена, надменных французов, последних рыцарей павшего Рима. Но никто из них не внушал мне доверия. Искусные воины были заносчивы, неумехи – хвастливы. А большинство имперских рыцарей смотрят в рот кайзеру. Верить им нельзя.
По словам Максимилиана, во время войны в Берене он заметил меня и с тех пор не выпускал из виду. От беренских усобиц до войны Базеля с Розенхаймом.
— Ты обладаешь выдающейся силой, барон, но при этом не утратил скромности. Теперь я понимаю, почему Альтлингены так тебе доверяют. Именно поэтому они, наплевав на протесты знати, возвели тебя в ранг владетельного рыцаря. Где еще найдешь такого молодого, способного и рассудительного человека?
От столь откровенной лести мне стало неловко.
Мой ровесник-кронпринц с глубоким взглядом наполнил мой пустой кубок.
— Поэтому, когда я вступлю в контакт с Унгарном, стань моим щитом. Если переговоры пройдут успешно, я, кронпринц Священной Римской империи и наследник Габсбургов, стану твоей личной опорой.
— …Ваше Высочество, ваша милость – великая честь для моего рода, но я стараюсь не забывать о своем долге. Я прежде всего вассал дома Альтлинген, правитель земель Берена и магистр ордена.
— Вот как. Жаль, что ты не родился в Вене…
— Но я клянусь защитить вас ценой своей жизни.
Политика и дипломатия – дело темное.
Как и путь сохранения верности своему долгу.
— На данный момент этого достаточно.
Кронпринц с улыбкой поднял кубок, и я осушил свой залпом. Не знаю, была ли эта тайная сделка лучшим решением, но жребий брошен. Теперь остается уповать на удачу.
— Вы вернулись, господин!
— Ну и шуму вы наделали!
Стоило мне войти в покои, как офицеры Ордена Рыцарей Шторма встретили меня восторженными криками. Видимо, слухи о моем поединке с тирольскими рыцарями уже разлетелись по городу. Гости с пира наверняка постарались.
— Говорят, вы уложили этих тирольцев одного за другим!
Антон, раскрасневшись, пересказывал байки, услышанные на пиру. Вице-магистры страшно жалели, что не видели этого зрелища своими глазами. Для них это был повод для гордости.
После разговора с кронпринцем стычка с тирольцами казалась мне чем-то несущественным, и я не разделял их восторга. Только Дрек, новый вице-магистр ордена, выглядел непривычно мрачным.
Обычно он первый в шумных компаниях, а тут… Впрочем, остальные буквально светились от счастья.
— Ха-ха-ха! Они усомнились в силе нашего господина и только опозорили своего герцога!
— Видимо, они не знали, что там, где проходит Рыцарь Шторма, остается лишь победа.
— О, Антон! Красиво сказал! Там, где Рыцарь Шторма – там победа!
— И там, где Орден Рыцарей Шторма – тоже только победа!
Виктор, Антон, Барош, Херто, а также командир разведки Тед и командиры отрядов принялись неистово праздновать исторический разгром тирольцев.
— Пьем! За Господа и за нашего магистра!
— За тирольских олухов, что полезли не в свое дело!
— Пей до дна! Ха-ха-ха!
«Эх, завидую я вашей беззаботности».
Пили, кажется, до рассвета.
Из выживших… Что, я один? Передо мной расстилалась картина побоища: конники, бодро обещавшие перепить меня, валялись без чувств. К слову, я не опьянел ни в одном глазу.
— Ой, голова… умираю…
— Бе-э-э! Кха-кха! У-ух…
— Проклятье, ну и похмелье!
Утро встретило нас стонами и звуками рвоты. Эх вы, слабаки.
— Г-господин, вы, похоже, совсем в порядке.
— А ведь вы выпили раза в три больше нашего…
Подчиненные смотрели на меня с суеверным ужасом.
«Благодаря вам у меня в животе теперь целое озеро вина».
После этого случая офицеры больше никогда не пытались соревноваться со мной в выпивке. Прозвище «Палач застолий» прилагалось бонусом. За ночь раздумий я пришел к окончательному выводу.
«А, черт с ним! Будь что будет».
В моменты выбора мы никогда не видим будущего. Как говорят, жизнь – это «C» (Choice) между «B» (Birth) и «D» (Death). Я не знаю, к чему приведет мой выбор, остается лишь прикладывать все силы для лучшего исхода.
Сегодня был день отдыха перед завтрашним отъездом, так что я решил прогуляться по городу. Инсбрук – название немецкое, от реки Инн и моста (Bruck), буквально «Мост через Инн».
Величественные виды Альп, тесно прижавшиеся друг к другу готические здания и мощеные камнем улочки придавали городу атмосферу строгого порядка и чистоты.
Здесь действительно было красиво и опрятно. Я подумал, что стоит взять этот стиль на вооружение и застроить Пойзен в духе Инсбрука, как я уже сделал в Винтенхайме, внедрив там элементы Ренессанса.
Честно говоря, города герцогства Берен, включая Брайсбург, казались мне хаотичными и далекими от идеалов чистоты. Мой глаз там ни за что не цеплялся.
— Господин, взгляните на лучшие серебряные изделия Инсбрука!
Город славился своим серебром, и лавок ювелиров здесь было предостаточно. Видя мою дорогую одежду, торговцы наперебой предлагали товар. Я купил несколько комплектов, чтобы отправить в Розенхайм и во дворец.
Помня о подавленном состоянии Дрека, я взял его с собой в качестве сопровождающего, чтобы тот развеялся. Но он застыл перед набором серебряной посуды, явно мучимый какими-то думами. О чем он так печалится?
Ювелир терпеливо ждал.
Видя рядом тяжеловооруженных солдат и богатого господина, он не смел даже пикнуть.
— Сир Дрек, сомневаетесь, стоит ли покупать это серебро?
— Ах, господин. Просто денег на дорожные расходы не так много, вот я и задумался.
— Вот как? Это подарок для той дамы, которую мы видели на триумфальном въезде?
— К-как вы догадались?
Судя по его перепуганному лицу, я попал в точку. Я помнил, как при въезде в Брайсбург Дрек вез в седле симпатичную девушку. Расспрашивать не стал, но смотрелись они неплохо.
— Это дочь из дома Биенд.
— Хм, дом Биенд…
«Прости, Дрек, но слышу о них впервые».
В Брайсбурге чуть ли не каждый третий считается дворянином, так что безродных и нищих дворянских семей там пруд пруди. Уровень их жизни немногим выше, чем у простых горожан.
— Когда наша семья перебралась из Оффенбурга в Брайсбург, они были нашими соседями и отнеслись к нам очень тепло. Эта девушка… я заботился о ней с детства, она мне была как сестра.
Дрек, который обычно не прочь повалять дурака с Тедом, сейчас был предельно серьезен. Значит, дело дома Биенд было для него крайне важным.
— Как сестра, на которой ты не прочь жениться?
— Ха-ха, от вас ничего не скроешь. Да. Увидев её спустя время, я понял, как она расцвела. Любовь, которую я искал повсюду, была совсем рядом. Но Господь распорядился иначе: её выдают за другого ради политической выгоды.
Дрек горько усмехнулся.
В этой улыбке сквозила настоящая боль. Его соратники и вассалы, кажется, тоже слышали это впервые – у всех округлились глаза. Видимо, парень долго носил это в себе.
— Странный выбор со стороны Биендов. У них под боком такой завидный жених, а они ищут кого-то на стороне. Неужели тот дворянин из высшей знати?
— Я даже не знаю его рода. Проблема в том, что жениху перевалило за шестьдесят. Семья Биенд погрязла в долгах перед ним, и у них нет иного выхода, кроме как отдать дочь.
Типичная история: дочь продают за долги.
Так вот почему Дрек ходил чернее тучи.
— Сир Дрек, я в тебе разочарован.
— П-простите. Я зря разболтался о личных делах.
— Почему ты не попросил помощи у меня?
— Что? Но… это ведь дело семьи Дрек и дома Биенд.
— А семья Дрек – вассалы рода Штрайт.
Будь там замешана политика, возникли бы сложности с законным поводом, но обычный долг – это проще простого. Сколько там мог задолжать бедный придворный дворянин?
— Я погашу долг дома Биенд.
— Г-господин! В этом нет нужды! Это проблемы их семьи!
— Я не собираюсь делать это задаром. Я стребую с них деньги позже. Но уж лучше они будут должны мне, чем их дочь достанется старику. Не так ли?
— …
Дрек лишился дара речи от волнения. Долг Биендов никуда не денется, но им не придется продавать дочь, и влюбленные смогут быть вместе.
А главное – это фактически переводит дом Биенд под крыло Штрайтов. Тот старый дворянин больше не посмеет и пальцем их тронуть.
А если посмеет?
Значит, он объявляет войну мне.
И мне плевать, какие у него связи при дворе или среди феодалов. Мало кто рискнет связываться с тем, кто сокрушил Базель, из-за такой мелочи.
Для придворных это вопрос выживания рода, но для крупных феодалов – сущая чепуха.
Я велел купить те серебряные наборы, что присмотрел Дрек, и отправил их в Розенхайм. Также я написал письмо Хильде с просьбой уладить дела семей Дрек и Биенд.
Хильда была в таких делах мастером.
Особенно она любила помогать влюбленным.
Заодно я попросил узнать, нет ли невест на примете у Перке, восстанавливающего Сольтхайм, и у Беорта в Винтенхайме. А то они совсем зарылись в работу, так и бобылями останутся.
Если уж Хильда возьмется за дело, светское общество Брайсбурга ждет переполох. Видя, как я впрягаюсь в проблемы вассалов, Дрек преобразился.
— Род Дрек отплатит вам своими жизнями.
— Жизни мне ваши не нужны. Просто исполняй свой долг.
— Да. Я буду служить дому Штрайт верой и правдой.
Видя, как посветлело лицо Дрека, я и сам почувствовал облегчение. Вице-магистры, хоть и не подавали виду, тоже за него переживали и теперь радовались возвращению прежнего товарища.
Проблема подчиненного – это моя проблема.
Я всегда стараюсь придерживаться этого правила.
В этом и заключается мое искусство управления людьми.