Глава 262

— Пожалуй, это не самый лучший выбор.

— Я родом из Мореи, — заговорил Мануэль. — Мой род был последней ветвью крови Восточной империи, державшейся до самого конца. Но после нелепого падения из-за внутренних раздоров я вместе с соратниками бежал в Ломбардию. Однако православным христианам нигде не были рады.

Особенно тяжело приходилось бывшим военным: им светила лишь участь пушечного мяса. Мануэлю пришлось податься в наемники; он видел, как гибнут его друзья, пока судьба не привела его под крыло папского престола.

Миновав Рим, он добрался до Священной Римской империи, где попался на глаза кронпринцу, который как раз проявлял интерес к выходцам из Византии. Получив покровительство Его Высочества, Мануэль дослужился до чина имперского гауптмана.

— Мое положение в имперской армии было ниже некуда. Мы, изгнанники, значили меньше, чем вы, барон, когда только прибыли в статусе новичка. Я не знаю, чего добился в империи за эти десять лет.

В его голосе звучало горькое сожаление о годах, отданных имперской службе.

Желание продвинуться по службе естественно для любого человека, но если ты десять лет топчешься на месте и терпишь презрение из-за своего происхождения, то любой захотел бы уйти. Судя по тому, как долго он это выносил, терпения ему не занимать.

— Я рискую жизнью ради спасения кронпринца только для того, чтобы отплатить за его покровительство. Больше меня в империи ничего не держит. Мои люди решили следовать за мной.

— Хм, если вы собрались в Москву только потому, что больше некуда идти, то почему бы вам не перейти ко мне на службу?

Я всегда был крайне терпим к иным вероисповеданиям.

С тех пор как я стал править Розенхаймом, гонения на иудеев прекратились, а число ложных доносов на почве «язычества» сошло на нет. Тех, кто пытался оклеветать невиновных, я отправлял на расстрел в назидание остальным.

Взять хотя бы тот случай с особым судом. С тех пор расстрел стал своего рода визитной карточкой правосудия в Розенхайме. Говорят даже, что это самая роскошная смерть – ведь на преступника тратят дорогой порох.

Я не грабил иудеев при каждом удобном случае, как другие феодалы, так что для них я был редким примером милосердного правителя. И налоги они платили исправно.

Пусть Мануэль и его люди православные, они все равно остаются в лоне христианства. Если они покроют себя славой при спасении кронпринца, им будет куда проще обосноваться в моих землях. Да и перед епископством у меня будет весомый аргумент.

— …Почему вы так добры к нам?

— Мы вместе рисковали жизнями на поле боя, мы боевые товарищи. Разве нужно другое оправдание?

— Я никогда не забуду вкус триумфа, когда мы вместе с вами, барон, одолели Черную армию. Но я и мои люди верны православию и не намерены менять веру.

— И в чем проблема? Лишь бы не ислам. Разве я хоть раз притеснял вас за вашу веру? У подчиненных могут быть свои причуды, но я смотрю на вещи иначе.

— …

На лице Мануэля отразилась внутренняя борьба. Говоря прямо, мне действительно было плевать на всё, кроме ислама. Православие, хоть и отколовшееся, имело общие корни с католичеством и было государственной религией Восточной империи, так что повод для снисхождения имелся.

Ислам же считался воплощением зла; папский престол использовал борьбу с ним как знамя для объединения христианства, так что о гармонии не могло быть и речи. Нынешний Папа Римский ненавидел и одновременно до смерти боялся Османов.

Оба его плана крестовых походов были продиктованы страхом, что турки прорвут оборону венецианского флота и вторгнутся на итальянский полуостров. На этом фоне к православию относились куда мягче.

— Дайте мне время подумать.

— Сколько угодно.

В душе Мануэля наверняка воцарилось смятение.

Даже если они уедут в великое княжество Московское, там они все равно останутся чужаками. Мануэль, должно быть, полагал, что в православной стране жить будет легче, чем в империи, где их ждали лишь притеснения.

Но мне было жаль отпускать такого человека. Погибнуть в землях, где всё еще ощущается тень монгольского ига, став расходным материалом – слишком печальный финал. Тем более что его склонность в системе значилась как «Справедливость (Добро)».

Среди кавалеристов, где чаще встречаются «Жестокость» или «Амбициозность», такая черта – редкость. Среди моих людей «Справедливостью» обладали только Виктор и Антон. Вот почему я так хотел заполучить Мануэля.

К тому же кавалерия Константина под влиянием Ордена Рыцарей Шторма превратилась в грозную силу. Заполучив их, я получу и отряд тяжелой конницы.

— Засадный отряд остается для зачистки поля боя. Остальные – за мной, атакуем основные силы врага!

Оставив уставшим бойцам возможность собрать трофеи, я повел войско дальше. Херто и Барош, отправленные вперед, уже должны были вовсю наседать на неприятеля.

— Ура-а-а!

— Т-р-р-р-р!

Когда мы прибыли на место, перед глазами предстала картина односторонней резни. Наш отряд буквально втаптывал врага в землю.

Конные лучники Херто превратились в живое воплощение меткости, выкашивая османских солдат, а кавалерия Бароша, словно заправские тяжелые рыцари, рвала на части строй противника, будто лист бумаги.

— Грохот копыт!

— Хруст! Удар!

— Строй прорван!

— Всем всадникам – в прорыв!

Боевые порядки рухнули, началась свалка. Враги разделились на тех, кто бежит, и тех, кто еще пытается огрызаться – идеальные условия для конницы. А подставлять спину венгерским всадникам было верхом безумия.

У венгров есть привычка: видя бегущего врага, они превращаются в сущих демонов. А под влиянием Оленьего меча Ласло их ярость достигла такого предела, что каждый стоил целого войска.

Битва закончилась полной победой Ордена Рыцарей Шторма. Всадники гнали османов до последнего, без тени сомнения вырезая иноверцев.

— Я болгарин! Я не неверный!

— Чего ты несешь? А тюрбан зачем напялил?

— В армии Османов всех заставляют носить тюрбаны!

— Хватит врать, выворачивай карманы!