Глава 539

Большая площадь Вольфганга, некогда оглашаемая приветственными криками при вступлении Ордена Рыцарей Льва, сегодня погрузилась в тяжелое, торжественное молчание. Здесь должна была состояться казнь. Горожане заполнили всё свободное пространство, не оставив ни одного клочка земли, и замерли в ожидании.

На помосте присутствовали государственные чиновники, аристократия и Адольф. Я испытывал некоторое внутреннее сопротивление, заставляя сына смотреть на это, но в Средневековье подобные зрелища были обыденностью и суровой необходимостью.

Наследник верховного правителя не имеет права на слабость перед лицом смерти. В этом беспощадном мире, где выживает сильнейший, мягкотелость приравнивается к греху. Пришло время преподать Адольфу урок того, что значит правосудие в действии.

— Слышал от начальника штаба, что ты удочерил обеих девочек графа Хартлингера? — Обратился я к собеседнику.

— Да. В чем вина детей? Как глава рода, я обязан взять на себя ответственность.

— Значит, каков бы ни был разлад, кровь остается кровью.

Лицо министра внутренних дел, графа Филиппа фон Нассау-Вайльбургского, оставалось мрачным. Самоубийство графа Хартлингера ознаменовало крах побочной ветви дома Нассау. Их авторитет был подорван окончательно.

Люксембургский совет громко требовал отставки министра, но я выразил ему неизменное доверие, поручив вернуть земли Вестфалии в домен.

Совет пытался ограничить влияние министерства внутренних дел лишь потому, что власть последнего стала колоссальной. Успешно внедрив бюрократическую систему и выкорчевав остатки вассального самоуправства, я добился того, что политика теперь вершилась правительством и советом.

Сильному правительству нужен сильный противовес. Именно поэтому я наделил совет не только законодательной инициативой, но и правом рассмотрения и утверждения бюджета. В ходе этих преобразований влияние старой знати значительно ослабло.

Аристократам не оставалось ничего другого, кроме как становиться чиновниками или пробиваться в совет.

Настало время настоящей конкуренции между дворянством и простолюдинами.

— Южные лорды Вестфалии не только посягнули на власть рода Штрайт, правящего Люксембургом, но и ввергли земли в упадок, причинив народу неисчислимые страдания! — Провозгласил глашатай. — Цены на сахар взлетели, потянув за собой стоимость всего остального, и теперь бедняки не могут купить даже кусок хлеба! На этой плодородной земле люди умирают от голода! Чем искупите вы этот грех?!

— Мы без хлеба из-за них!

— Смерть им! Смерть проклятым вестфальским лордам!

— В Чистилище их, псов сатанинских!

Казнь проводили Рыцари Льва. Валиан зачитывал длинный список преступлений, вскрывая подлость лордов во всех деталях, и толпа, легко поддающаяся на провокации, взрывалась яростью.

Осужденные молчали. Не из смирения – пытки превратили их в изломанные тени, едва сознающие происходящее. Лишь немногие находили в себе силы встретить конец с достоинством.

— Д-р-р-р-р-р-р!

Вальтер поднял руку, и военный оркестр четко отбил дробь. Под тяжелым рокотом барабанов толпа притихла. Эшафот на Большой площади Вольфганга разительно отличался от привычных глазу помостов.

Его создателем был, как ни странно, глава Имперской медицинской ассоциации Арцт. Бывший палач, он как никто другой знал, сколь мучительным может быть процесс лишения жизни.

Отсечение головы требовало высочайшего мастерства, и зачастую палачу приходилось наносить удар несколько раз. Большинство осужденных умирало в неописуемой агонии.

К тому же, если палач давал осечку, разъяренная толпа могла забить его самого до смерти. Этот метод был одинаково ужасен и для жертвы, и для исполнителя.

Так появилось устройство для быстрой и безболезненной казни – гильотина. По иронии судьбы, имя Арцта намертво приклеилось к этой машине, став её неофициальным названием.

— Неужели вместо палача рубить будет эта штука?

— И в чем интерес? Мечом же куда зрелищнее!

— Проклятье, чья это затея? Его самого бы в эту машину засунуть!

— Ты хочешь убить «Руку Бога», подарившую нам Закон Рутена?

— Ох… это сделал он? Ну, тогда и ругаться нельзя.

Для средневекового человека казнь была своего рода развлечением. Когда я только вводил гильотину, сопротивление было неожиданно сильным: люди жаловались, что преступники умирают слишком быстро и это «неинтересно».

Разумеется, подобные нелепые протесты я игнорировал. Заодно я унифицировал способы казни, которые раньше разнились от региона к региону: для гражданских – гильотина, для военных – расстрел.

Первым к аппарату подвели графа Нассау-Шмиттена. Поскольку Нассау-Хартлингер покончил с собой, честь открывать церемонию выпала следующему по старшинству.

— Вж-жик! Хруст!

Палач не заносил топора – он просто высвободил механизм. Голова графа Шмиттена покатилась в корзину, словно футбольный мяч. Толпа взревела от восторга.

Пусть зрелище вышло коротким, народ ликовал: виновник инфляции был мертв. Один за другим лорды расставались с жизнью. Когда пала последняя голова, я повернулся к Адольфу.

— Что скажешь, увидев всё от начала до конца?

— Это закономерный конец глупцов, посягнувших на власть отца, — ответил он. — К тому же они вступили в сговор с Францией и разорили Вестфалию. Казнь за измену – справедливое решение.