Дрёмы

Той ночью Лили видела сон.

Странный, тревожный сон, очень насыщенный событиями, большую часть которых она забыла ещё до того, как проснулась. Единственное, что последовало за ней в мир бодрствования, — это странный разговор, случившийся ближе к концу.

Она стояла на холме на краю огромного океана, под бескрайним небом, которое, казалось, вливалось в море. Рядом с ней стоял Дамблдор, но выглядел он не так, как сейчас. Он больше походил на того, другого Дамблдора, которого она встретила много-много лет назад, и которого больше не существовало.

Она не могла вспомнить, как они туда попали, но у неё было ощущение, что они стоят так уже довольно давно. Они оба смотрели на кроваво-красный горизонт и наблюдали, как он становится бледно-зеленым, затем черным, а затем небо вспыхнуло таким количеством звезд, какого она никогда не видела.

— Великолепно, не правда ли? — произнёс Дамблдор. — Там, далеко

за пределами нашей досягаемости, есть мирриады миров. Отсюда всё выглядит как хаос, но там, наверху, всё находится в высшем порядке.

Она уставилась на ослепительное небо, и на мгновение ей показалось, что она может увидеть все эти миры вокруг далеких звезд, если только присмотрится.

— Меня не перестает удивлять этот сложный механизм, управляющий нашей вселенной, — продолжал Дамблдор. — Никогда не чувствуешь себя настолько маленьким и смертным, как при созерцании совершенства времени и пространства.

Он повернулся к Лили, и внезапно его глаза стали ледяными и опасными.

— Но ты не чувствуешь этого, не так ли? — спросил он. — Ты ослеплена солнцем. Ты больше не видишь, насколько ты ничтожна.

— Если ты пытаешься пристыдить меня за то, что я жива, лучше не трать время зря, — ответила Лили. — Я выбрала жизнь… Не только свою жизнь, но и жизни всех тех, кого спасла. Я никогда не пожалею об этом.

Дамблдор щелкнул языком и покачал головой.

— Всё ещё пытаешься идти наперекор вселенной? Вижу, ты так и не усвоила урок, — сказал он. — Ты уже должна была понять, что неразумно бросать вызов судьбе.

— Если судьба существует, разве может какая-то жалкая смертная ей помешать? — спросила Лили. — Пока эта «высшая сила» не уничтожит меня, я буду продолжать делать то, что нужно. Меня больше не обмануть и заставить делать то, что «правильно».

— Тогда, возможно, ты не пешка. Возможно, ты королева, — улыбнулся Дамблдор, а затем наклонился к ней так близко, что его нос был всего в нескольких сантиметрах от её лица. Он выглядел таким же, как всегда, и в то же время каким-то чудовищным. — Но это ещё не значит, что ты не просто фигура в чьей-то игре.

Она хотела что-то сказать, но внезапно её язык затвердел, а челюсть стала такой тяжелой, что она не могла даже открыть рот.

Приглушённый крик сотряс её тело, а Дамблдор не переставал улыбаться.

— Тебе место в компании Клеопатры, Эвридики и Евы…

Лили открыла глаза.

Она проснулась, но слова Дамблдора всё ещё звучали в её голове. На мгновение она захотела заснуть, только чтобы услышать конец фразы, но сон уже ускользал из её сознания, как вода, стекающая в сток. Вскоре она уже почти ничего не помнила.

Она села и попыталась сориентироваться в окружающей обстановке. После тревожного сна она ощущала себя словно выкинутой из реальности. Но она была там, где и положено, — в уютной, хорошо знакомой постели, под лоскутным одеялом, которое Петуния подарила ей на Рождество. Очки для чтения лежали на тумбочке, там же, где она их оставила, рядом с чашкой чая, который она пила накануне вечером. Дверь в спальню была приоткрыта, и через неё она могла видеть сову Психею, сидящую на холодильнике. Она смотрела на неё; Лили забыла выпустить бедную птичку перед сном.

Наступило утро, и мир казался совершенно нормальным.

Немного более неожиданным, хотя и весьма приятным, был вид практически голого Северуса, лежащего на другой стороне кровати. Его не было рядом, когда она заснула. Она смотрела на него, ровно дышащего во сне, и уже собиралась протянуть руку, чтобы дотронуться до его руки, как вдруг вспомнила, какой сегодня день. Её сердце заныло, как будто внезапно его наполнили камнями.

Она оставила Северуса спать, накинула халат и вышла наружу покурить. Её нынешняя квартира не была особо просторной, но в ней был балкончик, достаточно большой, чтобы один человек мог насладиться чашкой чая или сигаретой на свежем городском воздухе. Она стояла и смотрела на крыши Лондона, выдыхая дым в прохладный октябрьский воздух, и готовилась встретиться со своей тревогой.

Вскоре её мысли перенеслись вне города и графства, далеко за пределы дорог и полей, и наконец она представила себя перед одним домом в Корнуолле. У этого дома был сад на заднем дворике с яблонями и розами, голубая входная дверь и стены, увитые виноградом. А внутри дома жила семья из трёх человек — гордый отец, счастливая мать и здоровый семилетний мальчик, которому не было дела ни до чего на свете.

Лили было 27 лет. Прошло более восьми лет с тех пор, как она переступила порог арки, более семи — с тех пор, как она родила Гарри. Прошло более шести лет с тех пор, как она и Северус стали любовниками. Он по-прежнему ничего не знал о Гарри.

Она не видела сына с того дня, как передала его на воспитание. Его отсутствие до сих пор ощущалось как старая незажившая рана, отдающая болью в самые тёмные и холодные дни, или в те утра, как это, когда не вспоминать было невозможно.

Бывало, что она была на грани, желая навестить его, убедиться, что с ним всё в порядке, но в последний момент она всегда брала себя в руки. Даже в моменты слабости, когда она скучала по сыну так сильно, что ей казалось, будто грудь вот-вот разорвется, ей удавалось сказать себе, что пока Волдеморт жив, Гарри будет гораздо лучше без неё.

Она смотрела на яркое небо и думала о том, будет ли солнце светить весь день. Это было неправильно — такая прекрасная погода в такой мрачный день. Сегодня был Хэллоуин, день, когда она должна была умереть. Но вот она стоит здесь, празднует шестую годовщину смерти другой Лили, и до сих пор не может понять, должна ли она чувствовать себя виноватой, счастливой или наглой из-за того, что осталась в живых.

Она спрашивала себя об этом каждый год после того, как официально стала старше другой Лили, — как будто ей нужно было извиняться за то, что она пережила саму себя. Она всегда думала о Гарри и пыталась представить, каким он вырос под опекой приемных родителей. Такие дни были болезненным напоминанием о том, как много она упускает, как много ей еще предстоит сделать. Она заставляли её чувствовать себя так, словно огромное колесо времени вот-вот раздавит её.

Годы пролетали так быстро. Чем старше она становилась, тем меньше внимания обращала на течение времени. Когда она была моложе, каждый год казался отдельной главой в жизни, заметно отличающейся от предыдущих и последующих лет. Теперь же все дни, месяцы и даже годы словно слились в одно целое, и она часто не могла сказать, произошло ли что-то два, три или четыре года назад.

С другой стороны, все эти годы были некоторые точки постоянства. Она сменила несколько мест работы, квартир и причесок, но неизменным оставалось то, что Волдеморт всё ещё был жив, Северус так и притворялся Пожирателем смерти, а она до сих пор никому не рассказала о путешествии в будущее.

Её жизнь зашла в тупик, и всё потому, что она не могла найти способ управиться с бессмертием Волдеморта. Всё её попытки закончились ничем. Она проверила каждую подсказку, каждую теорию и исчерпала варианты настолько, что стала считать себя экспертом по различным — в основном неэффективным — способам обмануть смерть. Но ни один из них, похоже, Тёмный Лорд не использовал. У неё заканчивались идеи и время.