Лимб

Большой Зал пустел с каждым днём. Ученики уходили ночами, перебираясь в секретное убежище сопротивления, которое основал Невилл Лонгботтомом. Из-за этого Северус тратил всё больше и больше времени на патрулирование тёмных коридоров замка после отбоя. Периодически студенты вылезали из укрытия, чтобы в знак протеста нарисовать что-нибудь на стенах или устроить ловушку возле его кабинета, а Кэрроу с азартом гончих пытались их поймать.

– Лучше бы они прекратили пытаться пожертвовать собой, – сказал он однажды Лили. – Понимаю их желание сражаться за благородное дело, но вряд ли кому-то поможет, если их убьют за то, что они засорили туалет в учительской. Храбрость и глупость – смертельное сочетание.

Однако на самом деле он говорил это не всерьёз. Да, ему было бы проще, окажись ученики менее деятельными, но втайне Северус начал испытывать глубокое уважение к Невиллу Лонгботтому – которого он никогда не ценил – и его друзьям за то, что они сопротивлялись. Для него было неожиданностью, насколько смело они выступили против Волдеморта, не имея больше поддержки и защиты Дамблдора. В глубине души он признал, что они намного сильнее и храбрее, чем он считал раньше.

Но как бы Северуса ни раздражало, что его тайное задание намеренно срывали именно те, кого он пытался защищать, он всё равно делал всё возможное, чтобы дети были в безопасности. Он редко спал по ночам, а если это всё же случалось, спал, сидя в кресле, не раздеваясь, положив руку на палочку, готовый встать, как только зазвенит сигнальный колокольчик. Иногда он готовил зелья, чтобы продолжать бодрствовать, но чаще просто работал допоздна и таким образом избегал сна. Это было адской мукой.

В редкие моменты сна Северусу часто грезились полузабытые места из детства. Иногда ему снились тёмные грязные руки, которые затягивали его в чёрное болото. Чаще всего не снилось ничего.

Это был – даже если сравнивать со всеми остальными удручающими событиями его жизни – ужасный период. Но, несмотря на всё это, в каждый новый день пробивался маленький лучик счастья, который расцвечивал его безрадостную жизнь и делал её почти прекрасной: Лили была с ним, ближе, чем когда-либо. Она валялась в его кровати, сидела у окна с книгой в руке, выходила из ванной, пахнущая лавандой и розой, работала над зельем у котла, заплетала волосы в косу у зеркала, приветствовала его после долгого дня с улыбкой, от которой расплавился бы даже металл. Он видел её каждое утро перед тем, как уйти в кабинет, и каждый вечер, когда возвращался. И если в течение дня наступал момент, когда его ноша начинала казаться слишком тяжёлой, он мог просто зайти в комнату и поговорить с ней за чашкой чая. Лили дарила ему силы жить в самые сложные времена.

Часть его желала, чтобы эта чудовищная, чудесная фаза жизни никогда не заканчивалась, но он знал, что это не продлится долго. Середина лета приближалась. Скоро, слишком скоро Лили уйдёт, и мысль, что он потеряет её снова, сводила его с ума.

Сейчас, когда им – наконец-то – больше не из-за чего было ссориться, приближающаяся разлука чувствовалась особенно болезненно. Им больше нечего было скрывать друг от друга, не было больше шокирующих откровений, незаконченных споров, древних разногласий. Раны затянулись, и впервые все проблемы между ними были улажены. Когда Северус смотрел на Лили, он не видел девушку, которую потерял, или друга, который его предал. Он видел просто её.

И всё же он не чувствовал себя полностью непринуждённо, когда она была рядом. В очередной раз Лили вызывала в нём противоречивые реакции: её присутствие его успокаивало, но также и добавляло беспокойства. Он тешил себя мыслями, что его любовь к ней переросла похоть, или что его чувства прошли, или что он прекрасно справлялся со своими желаниями, – но ничто из этого не было правдой. Он хотел Лили – всю и всегда. И теперь, когда она постоянно была рядом, скрывать это становилось всё труднее.

Лили снилась Северусу с влажных ночей ранней юности, но все сексуальные фантазии касательно неё умерли вместе с ней. Он больше не мог вовлекать её в свои грязные мысли, потому что даже упоминание Лили наполняло его глубочайшей печалью и раскаянием. После её смерти его любовь стала почти платонической. Все плотские мысли казались оскорблением её памяти. Но, когда она вернулась, это жгучее желание вновь разлилось в его венах и с тех пор не оставляло в покое.