Глава 35: Утешение

Когда он проснулся, Уильям чувствовал себя паршиво.

А до этого ему снились странные вещи.

Недавние ситуации, конечно же; ему снилась острая улыбка маленькой девочки и большие глаза маленького мальчика, то, как он шел по улице, держа их за руки, чувствуя жар полуденного солнца на спине, а затем то, как этот жар превратился в пламя и пожар внутри рушащегося здания, а где-то вдалеке слышались выстрелы.

Снились и смутные воспоминания о его детстве, что удивительно, поскольку Уильям уже давным-давно забыл все подробности. Кусочки об отсутствующем отце и отдалённой матери, о побегах из школ-интернатов и ввязываниях в драки, повторяющиеся всё быстрее и головокружительнее, и всегда оставляющие его с тем чувством одиночества и горечи, которое он так хорошо знал, прежде чем стал совершеннолетним, вместе с новым, нервирующим ощущением того, что за ним наблюдают. Но когда он оборачивался в каждом воспоминании, где ему было пять, десять или тринадцать лет, там ничего не было. Ничего, кроме ледяного осколка в груди и ощущения чьих-то глаз на спине.

Нет, не глаз.

Глаза. Одного глаза.

— Мистер Аллен? Вы меня слышите?

Чтобы открыть собственные глаза, потребовались титанические усилия, но с каждым морганием тяжесть таяла. Уильям застонал, чувствуя, как яркий дневной свет проникает в его зрачки и дарит ему новую, прекраснейшую головную боль. Чудесно.

— Кажется, слышите. Как вы себя чувствуете?

Как он себя чувствует? Ужасно. Но это же просто потому, что он проснулся, верно? Из-за всего этого дурацкого дыма его легкие казались сдавленными и забитыми, и каждый раз, когда он делал вдох, его горло болело от сухих спазмов, и у него в груди будто что-то телепалось. Уильям едва слышал, как человек над ним — доктор, как он понял, — просит другого принести стакан воды. Спасибо им. Удушье дымом — это та ещё…

Стоп.

…Стоп, удушье дымом.

Пожар, стрельба, телевизор, его…

Его…

— Мои дети, — прохрипел он, внезапно вспомнив все, что произошло, и попытался сесть с трясущимися руками. — Мои дети, где…!

Чьи-то твердые руки поддержали его вес, и наконец в поле зрения появилось лицо доктора — мужчины средних лет в очках цвета красного вина.

— Мистер Аллен, подождите…

— Где мои дети? — схватившись за его халат, Уильям повертел головой из стороны в сторону, надеясь заметить их, хоть и сам понимал, что их здесь, скорее всего, нет. — Они в порядке? Где…

Но тут голос предал его и перешёл в приступ кашля, от которого сотряслось все его тело. Уильям почти что ощутил вкус дыма на языке, даже если самого дыма нигде не было.

О, Шестая и Моно, они же наверняка так испугались, так волнуются. Они сейчас одни? Или им кто-то составляет компанию? Он помнил, что видел Стеф за секунду до того, как потерял сознание, она осталась с ними? Она их искупала? От Моно пахло рвотой. Шестая уже поела? Она наверняка была голодной. Что со стрелком? Где он? Его вытащили из пожара? Его арестовали?

Все эти вопросы остались без ответа, так как пересохшее горло подарило Уильяму еще десять секунд чистой агонии, прежде чем рука медсестры протянула блестящий стакан воды.

Уильям нетерпеливо схватил его и неуклюже кивнул в знак благодарности, прежде чем проглотить жидкость, чувствуя, как тяжесть его сердцебиения бьется грудь через вены, почти отдаваясь в ушах.

После того, как он немного успокоился, Уильям смог-таки нормально дышать и откинулся на подушку, пока доктор осматривал его, светил ему в глаза и слушал легкие и сердце.

— Хм… есть слабые хрипы, — сказал доктор, прикладывая стетоскоп к разным частям его грудной клетки. Он был холодный. — Но помимо этого, нет никаких непосредственных травм или ожогов. Вы чувствуете что-нибудь ещё?

— Э… ну, — Уильям откашлялся. — Я чувствую… головокружение, кажется? Когда я двигаюсь слишком быстро. И слабость. Но это все.

На самом деле, он чувствовал себя так сразу после…

…

…Сразу после того, как закричала Шестая, верно?

Его память была немного туманной, но Уильям живо помнил, как бежал со всех ног через огонь, а стрелок мчался за ними. Он собирался их застрелить, верно? Ему показалось, что он услышал щелчок курка, а затем Шестая закричала, и это ужасное чувство распространилось по всему его телу, но когда он оглянулся, мужчина лежал на полу.

Надо будет спросить кого-нибудь попозже, что именно произошло. Но сейчас…

— Эм, простите… у вас есть телефон? — спросил он, застенчиво почесывая щеку. — Я хочу кое-кому позвонить.

— Конечно. Не волнуйтесь, сейчас организуем. — Доктор помахал медсестре, молча попросив ее сообщить о его статусе его экстренному контакту, который Уильям недавно поменял с участка на Стеф. Это определенно апгрейд. Уильям вздохнул с облегчением.

— Спасибо. Я просто… волнуюсь, вот и все.

— Я так и понял, — доктор поднял бровь, отчего у мужчины по щекам растёкся жар. Уильям только проснулся и начал расспрашивать о своих детях, словно он их родитель-наседка.

…

Он уставился на простыни.

…Это слово…

Теперь оно давалось ему легче. Раньше он бы так смутился, услышав, что оно относится к нему. Да он и по-прежнему смущался каждый раз, когда какой-нибудь незнакомец в магазине или родитель на игровых встречах использовал это слово. Уильям совсем не привык слышать, что этот термин связан именно с ним, но эмоции, сопровождающие его, поменялись. Там, где в его сердце раньше была паника и мгновенное, инстинктивное неприятие, теперь осело какое-то приятное мягкое чувство. Тёплое. Нежное.

…

Уильям и родитель… он и представить мебе не мог. Большую часть времени он изо всех сил пытался дожить хотя бы до конца месяца, и ему бы рассмеяться над банальным сюжетом всего этого, но, нужно признать, дети изменили его жизнь. Он стал… счастливее. Более расслабленным, несмотря на головную боль, которую они и их непонятная история принесли с собой — историю, которую он, скорее всего, не сможет понять. Несмотря на это, весь стресс и трудности стоили того, чтобы увидеть их улыбки. И тот страх, который он испытал, когда увидел, что они внутри школы… он так живо все помнил. Он боялся их потерять. Он был готов защищать их ценой своей жизни.

По-прежнему был готов защищать их, несмотря ни на что.

Уильям никогда не хотел иметь детей. Или, точнее, он не считал себя способным их иметь. В конце концов, он, можно сказать, сам себя воспитал. Как он мог держать в руках крошечное, беззащитное существо и заботиться о нем? Он бы все испортил. Жалкий Уильям Аллен, который едва мог позаботиться о себе, не мог просто взять и погубить невинного ребенка своим испорченным образом жизни.

Но.

Шестая и Моно были другими. Уильям не знал, особой ли они случай, или он каким-то образом разблокировал способность, которой у него раньше не было, но с ними было проще. Не полностью, конечно. Ему бывало сложно. Даже очень. Дорога впереди была ухабистой, тёмной и такой до жути тернистой, что Уильям боялся всё испортить не только с ними, но и для них. Иногда казалось, что он делает шаг вперед, а затем пять шагов назад. Иногда по ночам он задавался вопросом, не будет ли лучше отправить их жить с кем-нибудь другим, а в самые тяжелые минуты желал, чтобы они вообще не встретились, просто чтобы ему не приходилось иметь дело с этой тревогой.