Глава 693

Глава 697. Война богов

Хель, чей покрасневший от холода нос облепили крошечные осколки льда — остатки влаги от выдоха, мгновенно замерзавшие в ледяном морском ветру, — чувствовал, как при каждом усилии ледяные крошки впивались в кожу, причиняя острую боль. Впрочем, он не обращал на это внимания: по сравнению с урчанием в животе эта боль была сущей мелочью.

Он зажал пеньковую верёвку в зубах, и с каждым выдохом из тела вырывалось облачко белого пара. Было чертовски холодно. Вздрогнув, он поспешно собрал грязные влажные волосы в пучок и перевязал их верёвкой.

— Проклятый морской ветер, волосы никогда не высыхают!

— выругался Хель, осторожно отделяя влажные волосы от одежды широкими мягкими белыми листьями пеньковой травы. Если позволить им пропитать влагой внутренний слой одежды, ночью он превратится в ледяную глыбу. Многие уже замерзали насмерть именно так.

Белоснежные, мягкие и широкие листья пеньковой травы делали цвет его волос ещё более заметным — чёрный. Его волосы были чёрными, а значит, он был рабом.

Он родился рабом и никогда не знал, кто его отец. Но он был уверен: отец тоже был рабом. Затем его дед, и дед его деда — все непременно были рабами. Поэтому он никогда не задавался вопросом, почему он раб. Всё было само собой разумеющимся — он и должен был быть рабом.

Так было правильно.

Смешной Арс… ах нет, это имя он сам себе придумал — рабу его ранга не положено носить такое имя. Точнее, следовало сказать: смешной Больт, который и вправду поверил слухам, распускаемым презренными грешниками. Как может великий и единственный Всевышний Бог тоже иметь чёрные волосы? Это абсолютно невозможно! Это непростительная хула! Всех этих проклятых грешников следовало бы казнить.

Хотя Хель никогда не был ни в одном храме — его статус не позволял приближаться к священным храмам, даже малейшее приближение расценивалось бы как богохульство и каралось сожжением заживо, — он всё равно твёрдо верил: у великого и единственного Всевышнего Бога могут быть только синие волосы.

— Как же хочется хоть раз попасть в храм, — мечтательно подумал Хель, — даже в самый маленький храм в замке Пурул. В его глазах загорелся огонёк надежды при мысли о том, как он войдёт… ах нет, хотя бы приблизится к храму. Он невольно разволновался.

Как и его мать в молодости, Хель тоже лелеял эту мечту. Его бедная мать так и не дожила до того, чтобы хотя бы раз подстричь газон перед храмом Пурул, но перед смертью она всё же наказала Хелю никогда не сдаваться.

Только тот, кто побывал в храме, мог получить благословение Бога и после смерти попасть в рай, а не остаться одиноким призраком, мучительно скитающимся в аду.

Вчера, а может быть, позавчера, самая красивая девушка в этом квартале рабов — Фуэр, у которой, кроме чёрных волос, не было никаких отличий от юных госпож с синими волосами, и которая была самой прекрасной женщиной из всех, кого когда-либо видел Хель, — взволнованно и счастливо пришла сообщить им, что её приметил один господин с синими волосами. Хотя он и не был потомственным аристократом, а лишь обычным синеволосым, и ему было лет пятьдесят-шестьдесят, он согласился, что если Фуэр отдаст ему свою девственность, то он рассмотрит возможность отвести её к фонтану у храма Пурул.

Говорили, у того фонтана стоит статуя бога. Хель с крайней завистью подумал: вот бы ему туда попасть! Жаль только, что он не женщина, и никакой господин его не заберёт. Фуэр — вот кому действительно повезло!

Однако Арс, нет, этот парень Больт, разразился бранью, называя Фуэр подлой, бесстыжей и бессовестной. На самом деле Хель думал, что знает причину: Больт всегда нравилась Фуэр. Когда Фуэр ушла в слезах, он видел, как Больт в одиночестве просидел на берегу ледяного моря очень долго.

Но это же не повод называть Фуэр подлой и бесстыжей! Разве сам Больт не хотел попасть в храм? Хелю вдруг показалось, что его друг детства действительно изменился. С тех пор как сюда сослали презренных грешников, Больт постепенно становился другим, всё менее узнаваемым.

Проклятые грешники! Опять они! Отбросы среди синеволосых господ, те, кого храм признал виновными. Разве их не следовало повесить? Ах нет, сжечь заживо — вот как правильно!

Главные жрецы храма и благородные господа слишком милосердны. С этими грешниками нельзя было проявлять снисходительность.

Хель, одновременно сердясь на перемены в друге и возмущаясь, осторожно размачивал в воде твёрдую, как камень, лепёшку из мха. Это был его дневной паёк. За это он должен был благодарить своего хозяина-господина — хотя он никогда не знал, кто его хозяин; он был рабом самого низшего ранга, и знать такие вещи ему было не положено.