27|Останься
Я ПРОСЫПАЮСЬ ОТ ЗВУКА ТИХОГО ДЫХАНИЯ, ровного и ритмичного, похожего на тиканье часов, от которых я привыкЛА зависеть. Боль все еще здесь, тупая ноющая боль, которая остается где-то под поверхностью, но теперь она приглушена, не такая острая, как раньше. Мои глаза распахиваются, и на мгновение я не понимаю, где нахожусь. Незнакомый потолок надо мной слишком чистый, слишком мягкий. Моя голова укрыта чем-то теплым. Может быть, одеялом?
Затем я вспоминаю.
Я дома. По крайней мере, теперь я дома. В комнате полумрак, она залита мягким янтарным светом, исходящим от одинокой лампы у окна. У меня болит бок, но сейчас это терпимо. Я слегка поворачиваюсь, испытывая тяжесть боли, и сразу же понимаю, что я не одна.
Его присутствие поражает меня еще до того, как я успеваю его увидеть — тепло, тяжесть, едва уловимый запах, что-то чистое, что-то терпкое. Чжэ Вон сидит на краю дивана, наклонившись вперед, упершись локтями в колени и сцепив руки. Его голова склонена, глаза закрыты, и что-то в его напряженных плечах говорит мне о том, что он был в таком состоянии уже долгое время.
Я несколько раз моргаю, пытаясь рассеять туман в голове, вызванный препаратами, или переутомлением, или чем бы это ни было, что меня угнетало. В комнате по-прежнему слишком тихо. Я делаю вдох — на этот раз осторожный и пытаюсь подняться.
Чжэ Вон тут же вскидывает голову, его проницательный взгляд останавливается на мне с такой силой, что я теряюсь. “Полегче”, — говорит он низким и грубым голосом, как будто его волокут по гравию. Он быстро встает и направляется ко мне осторожными шагами, как будто боится, что слишком резкое движение может сломать меня.
“Не надо… — начинает он, но я прерываю его, мой голос срывается, становится хриплым: “Я в порядке”. Слова звучат скорее как мольба, чем как утверждение. Я пытаюсь убедить его, пытаюсь убедить себя. Но я не в порядке. Я вижу это по его лицу, по тому, как он окидывает меня пристальным, изучающим, расчетливым взглядом. Его не одурачишь.
“Не лги мне”, — говорит он тихо, его голос почти нежный, несмотря на то, что в нем звучит приказ. Он подходит ближе, опускаясь на уровень моих глаз, и садится рядом со мной на диван, все еще сохраняя дистанцию, но достаточно близко, чтобы я могла чувствовать тепло его тела.
Я напрягаюсь, инстинктивно отшатываюсь, но это движение заставляет меня вздрогнуть, и я замираю. Боль снова пронзает меня, на этот раз острее, и я прикусываю губу, чтобы не издать ни звука.
“Черт”, — бормочет Чжэ Вон, на секунду замирая рядом со мной, не зная, стоит ли дотрагиваться до меня. Но затем он все-таки дотрагивается. Медленно, осторожно он кладет руку мне на плечо, выводя большим пальцем мягкие успокаивающие круги. Это так неожиданно, что на мгновение я не могу ничего сделать, кроме как уставиться на него.
Мне это не нужно. Мне это не может быть нужно. Но его прикосновения такие уверенные, твердые, как будто это единственное, что удерживает меня.
“Я в порядке”, — повторяю я, хотя чувствую, что дрожу под его рукой. Как будто все внутри меня распадается, нить за нитью, и единственное, что я могу сделать, это держаться за слова, сохранять дистанцию между нами.
Но Чжэ Вон на это не купился. Он испытывающе смотрит мне в глаза. “Тебе не нужно притворяться со мной”, — бормочет он таким тихим, таким непритязательным голосом, что у меня сердце замирает в груди.
“Мне не нужна твоя жалость”, — огрызаюсь я, прежде чем успеваю остановиться. Я тут же жалею о своих словах, как только они слетают с моих губ. Резкость режет слух, и я вижу, как он вздрагивает, но не отстраняется. Вместо этого он остается, его пальцы все еще очерчивают маленький круг на моем плече. Он не отступает.
«Я не испытываю к тебе жалости, Сэ Чжин, — тихо говорит он, — я даю тебе то, чего ты не возьмешь ни у кого другого. Помощь». Его слова повисают в воздухе между нами, они тяжелее, чем все, что я слышала от него раньше. Я не знаю, что ответить. Я не знаю, что на это сказать.