Глава 41
Глава 41
В другом месте Менделя, в гостиничном номере, который был намного менее роскошным, чем яхта Антона и Яны, человек, признанный одним из лучших журналистов-расследователей Солнечной лиги, высказывал свои собственные подозрения.
«Все это сомнительно,» — решительно заявила Одри О’Ханрахан. «Картина, которую ты рисуешь мне — пытаешься рисовать — похожа на… на…» Она сделала паузу, затем резко усмехнулась. «На мантикору, вот на что. Кусочки совершенно разных животных, склеенные клеем фантазии, изображают настоящее живое существо. Я не куплюсь на это.»
Чиновник общественной информации Мезы за маленьким столом против нее выглядел глубоко обиженным. Или изображал это. О’Ханрахан была совершенно уверена — по целому ряду причин — в том, что его обида была такой же фальшивой.
«Одри,» — начал он тоном, который соединял «будь-разумной» с тонко рассчитанным штрихом «я-терпелив-с-тобой-настолько-сколько смогу» и наложен лишь на намек на «но-даже-мой-превосходно-контролируемый-темперамент-имеет-свои-пределы.» «Уверяю тебя…»
Она отмахнулась от него.
«Избавь меня от этого, Кайл. Почему ты так сильно занят так называемой «угрозой Баллрум»? И почему ты даже на мгновение думаешь, что можешь продать ее мне? Я скрыла последствия Грин Пайнс, помнишь?»
Он начал спорить с этим. «Ой, брось. Ты даже не добралась сюда до… »
«Я попала сюда достаточно скоро. Ваши силы безопасности не были утонченными и их действия нетрудно документировать. Я точно знаю, как жестоко они себя вели.»
Ее лицо напряглось от гнева.
«Ты не представляешь, как вам повезло, что мои продюсеры убедили меня выбросить самые ужасные кадры, которые я записала. Но, кроме того ты — ты лично — продолжал уверять меня в том, насколько тщательно и полностью ваши силы безопасности «вырвали с корнем и уничтожили» — это была твоя фраза, а не моя — «Баллрум на Мезе». Фактически в то время ты заявлял — опять твоя фраза, а не моя, — что «даже жалкие остатки не останутся незамеченными». Что, кстати, я тогда думала, было особенно глупым способом выразить это.»
Выражение лица Кайла Френцля стало жестким от негодования. Конечно, жесткость требовалась, потому что негодование было искусственным. О’Ханрахан не собиралась позволить ему уйти с этим.
«Брось, Кайл. Нет смысла притворяться. Мы оба знаем, что верно одно из двух: либо ты лгал тогда, либо ты лжешь сейчас. Что верно?»
Он фыркнул, затем посмотрел в окно.
«Там ничего нет, кроме мелкого дождика,» — сказала она ему безжалостно. «Мы на высоте тысячи метров. Так что прекрати увиливать. Ложь в прошлом, ложь в настоящем — я не беспокоюсь о будущей лжи, потому что это известно — но что это в этом случае?»
* * *
Френцль имел несчастье работать с О’Ханрахан в прошлом. Дирекция общественной информации назначила его к ней после катастрофы Грин Пайнс, и тогда она так же не хотела притворяться, что верит ему так же, как и сейчас. Другие репортеры поняли, что должны хотя бы притвориться, будто думают, что он говорит им правду — с подмигиванием, с подталкиванием — если хотят какого-то доступа. Но не О’Ханрахан. И хуже всего было то, что он знал, что нет смысла даже пытаться обойти ее. Она бы не позволила, чтобы это сошло ему с рук, а ее имя было слишком хорошо известно за пределами системы Мезы, чтобы он даже подумал о том, чтобы заблокировать ее. В тот момент, когда он попытается это сделать, она объявит всей галактике, что этому Должна Быть Причина, а ее репутация честного журналиста — не говоря уже о ее готовности взять за горло самых влиятельных заинтересованных лиц — давала ей слишком мощный микрофон.
Последнее, в чем Меза нуждалась в этот исторический момент, был тот вид порчи отношений с публикой, которую могла обеспечить Одри О’Ханрахан. Таким образом, у него было только два варианта: отвечать на вопросы с достаточной степенью правдивости или вставать и уходить с раздражением.
Лично он выбрал бы уход с раздражением. На самом деле, он хотел этого. Но он получил инструкции от самого директора по СМИ и общественной информации.
«Что бы ты ни делал,» — сказал ему директор Лэкленд, — «не отходи от нее. Бог знает, я был бы чертовски счастливее, если бы она решила не совать нос в эту историю, но теперь, когда она здесь, мы не можем позволить себе даже выглядеть так, будто мы пытаемся что-то скрыть от нее. Она поднимет шум, который может нанести больше вреда, чем что-либо еще. Каждое третье слово в ее докладе будет «уклончивый», «лицемерный» или «иллюзорный».»
Итак, он застрял. Все, что он мог делать сейчас, это буквально следовать его инструкциям, каким бы глупым это ни казалось.
«Оглядываясь назад,» — прочистил он горло, — «возможно, мы были слишком оптимистичны.»
«Возможно?»
Слово источало сарказм, и он сжал челюсти.
«Хорошо. Мы были чрезмерно оптимистичны.»