Глава 64

Один из них пошёл ко мне по диагонали — не слишком резко, стараясь не выдать намерения. Но меня было не так легко обмануть. Я оторвался от еды и изменил позу. Этого было достаточно — часть собак сразу отпрянула, самые храбрые замерли на месте. Я смотрел на них одного за другим, и телом говорил то, что не нуждалось в словах: я знаю, что вы замышляете.

Затем я вернулся к мясу.

Собаки не ушли. Они остановились на расстоянии, которое казалось им безопасным, и оттуда наблюдали.

Я продолжал есть.

Я позволил им чувствовать себя в безопасности.

А сам незаметно готовился.

Мои лапы упёрлись в землю. Мышцы напряглись. И прежде чем мир успел как-либо отреагировать — я взорвался. Рывок.

Собаки подпрыгнули на месте. Хвосты тут же поджались, тела напряглись — они готовились бежать, но всё ещё сомневались: а точно ли я гонюсь? Однако на раздумья у них не было времени. Я уже преодолел дистанцию. Даже гепард, будь он свидетелем, не смог бы не признать моей стремительности. Это была взрывная сила, ярость в чистом виде.

Я вонзил зубы в одного из них ещё до того, как он успел сдвинуться с места. Крупный пёс, слишком уверенный в себе, даже прилёг на землю, ожидая. Он не отреагировал так же быстро, как остальные, что стояли наготове. Его я и поймал.

Пыльный вихрь. Пронзительный визг боли. И рёв льва, разорвавший воздух и заглушивший всё прочее.

Когда пыль осела, я стоял над телом. Зубы глубоко вонзились в череп. Медленно, не торопясь, я вернулся к своей трапезе — с безжизненным телом, бессильно болтающимся у меня на челюсти. Я положил его рядом с антилопой — и вновь уселся есть. Это было не просто предупреждение — это был знак.

Они не получат ничего. Но я даже не хотел, чтобы они пытались.

И насколько же естественной была моя жестокость. Необъяснимо — но органично. Каждый хищник, будь у него шанс, убьёт другого, чтобы уменьшить конкуренцию. Это в нас — в крови, в костях. Мы рождены ненавидеть друг друга. Даже если бы животные здесь были разумны, даже если бы говорили — инстинкт оставался бы неизменным.

Вот почему я даже не пытался говорить с ними. Не стремился подчинить их себе. Единственная причина, по которой Шрам смог убедить гиен, — изобилие Прайда и общая ненависть к Муфасе.

Псы продолжали смотреть. Но теперь — не на мою добычу, а на тело павшего сородича. Уши опущены. Кто-то скулил. Кто-то завыл в безмолвной скорби.

Но в конце концов — они ушли. Пока другой не присоединился к мёртвому.

Когда стая исчезла, пришли гиены. Подойти ближе — взглянуть издали. Но, завидев труп и мой взгляд, наполненный смертельным презрением, ретировались. Большинство из них уже знало, кто я и насколько яростно я ненавижу их. Они едва ли осмеливались показываться мне.

Я ел до предела. Пока желудок не стал тяжёлым. А потом позволил стервятникам сделать своё дело. Я ждал, пока они доедят остатки — и тем временем позволял телу переваривать съеденное.

Я не мог просто уйти — лисы и другие хищники захотели бы остальное. Они бы изгнали птиц, прогнали их ради куска. Так что я охранял пернатых, пока те пировали.

Лишь когда всё завершилось — я направился домой. Впереди был путь в четыре часа. Можно было остаться поближе и поспать, где придётся — но я всё же пошёл обратно.

Воспринимал дорогу как кардио после еды. Всё-таки надо же сжигать те калории, что я в себя впихнул.

Я лишь скользнул взглядом по силуэту машины вдали. Люди уже давно стали постоянной частью пейзажа, неотъемлемым элементом окружающей среды — будто дерево на горизонте или пыльный камень под лапой. Я едва замечал их. Они не вмешивались. Максимум — воровали у меня в пещере отброшенные шкуры да мелкие остатки.

Когда я вернулся домой, ночь уже опустилась на саванну. Я заснул почти мгновенно.

Есть. Спать. Тренироваться. Повторять.

Путь силы для льва не был столь захватывающим, как в сказках и легендах, но я не жаловался. Пока что у меня это получалось… чертовски хорошо.

(От первого лица, три дня спустя)

Стадо антилоп, за которым я велел следить Гриму, не теряло времени — и ушло дальше по пути миграции. Они следовали вдоль русла реки Мрара и уже покинули регион, так что мне пришлось отказаться от этой добычи.

Прошло три дня. Я снова вышел на охоту.

Каждое движение отзывалось в теле болью — мышцы кричали от усталости. Наверное, не стоило вчера так усердствовать. Тренировка заключалась в том, чтобы вскарабкаться на копьё с как можно меньшим числом прыжков. Я переборщил, сделал это четыре раза.

К счастью, после долгой прогулки боль чуть отступила. Будто тело, поняв, что я всё равно не остановлюсь, перестало себя истязать.

Солнце ещё не достигло и половины своего пути — утро. Но воздух уже пылал. Ветер был сух и колюч, словно вдыхал порошковый пепел. Каждым шагом я поднимал лёгкую пыль, что липла к лапам. Трава, некогда пышная, теперь обратилась в ломкое золото, шевелясь на ветру так, будто забыла, как быть гибкой.

Деревья, редкие, как кости на выжженной равнине, стояли иссохшие — и тень от них была лишь иллюзией. В воздухе витала глухая, вязкая тишина. Когда стада уходят, жизнь в Серенгети исчезает. Зебры, гну, антилопы — все привычные и многочисленные создания — мигрировали тоже.

Земля замерла. Из живых — лишь бородавочники, что, заметив меня, срывались с места в панике, да жирафы, что, проходя мимо, бросали любопытный взгляд. Ах, как же я хотел добраться до этих башен из плоти… Но это было попросту невозможно. Разве что с целым прайдом за спиной можно было свалить одного.

Я видел, как взрослые самцы бьются за самок — как раскачивают свои головы, словно гигантские гирьки на цепи. Их длинные шеи давали им невообразимое преимущество, и, клянусь, звук удара напоминал взрыв. Не выстрел — именно взрыв.

Если хотите услышать выстрел — это их копыта. Когда они падают на землю, треск стоит такой, будто земля говорит оружием.

Никогда бы не подумал, насколько опасны жирафы, пока не увидел сам. Их смело можно ставить рядом с носорогами — в ряду тех, с кем лучше не шутить. Обоим лишь чуть-чуть не хватает, чтобы стоять в одном ряду со слонами.

Я поднял взгляд к небесам — голубизна слепила — и убедился, что всё ещё иду за Гримом. Он был единственным, кто вёл меня в этот раз.

Так я шагал по саванне больше часа, следуя за парящим в небе грифом. И вот, спустя час, Грим издал хриплый, рвущий воздух крик.