chapter 18

КНИГА 3

1533 год После Расселения

Глава 18

«Как день и ночь» было одной из тех фигур речи, с которыми вырос Трэвис, вместе со всеми в Звездном Королевстве и, вероятно, с каждым человеком в заселенном пространстве. Она была повсеместной, цитировалась слишком часто, и, исключая буквально ночь и день, давно уже решил он, что это гипербола, ленивый выбор слов или все вместе.

Его жизнь на борту Авангарда конечно была долгим, медленным скольжением в ночь. За несколькими исключениями офицеры и унтер-офицеры линейного крейсера казались спокойными и тихими, их больше заботило то, чтобы жизнь шла гладко, чем то, чтобы один из военных кораблей Его Величества держался как можно ближе к боевой готовности. Рядовые были еще хуже: часы дежурств проходили на половинной скорости — или вообще без работы, — а свободные часы заполнялись азартными играми, кражами или перепрофилированием оборудования официального корабля, а также другие видами деятельности, о которых он даже не хотел думать.

И пьянство. Пьянство особенно раздражало. Правила КФМ устанавливали строгие ограничения на количество алкоголя на борту, но пьянство, казалось, никогда не кончалось.

Это часто заставляло Трэвиса чувствовать себя буквально в осаде на своем собственном корабле. Он сидел за терминалом в своей секции, пытаясь учиться до уровня оператора гравитационной системы, в то время как пьяные крики и смех звучали за дверью. Казалось, что каждый третий день он сталкивался с работой, которая была записана как выполненная, и обнаруживал, что она не только не закончена, но даже даже не начата. Сообщение об этом Крэддоку или Боуэн редко приносило какую-либо пользу, и на третий месяц на борту он узнал, что, если он хочет, чтобы эти работы были выполнены, единственным практическим выходом было закончить их самому.

И, по крайней мере, два раза в день он уклонялся, пинал ногами или получал удары от чистящих устройств и устройств для контроля повреждений, которые были перенастроены для соревнований, гонок, боев или пряток в служебных трубах и коридорах. Часто в тех же трубах и коридорах, которые должны были быть очищены теми же устройствами, но явно не были.

Авария с Эстерле и гравитационной решеткой и последующее нерешительное расследование заставили его стиснуть зубы. Инцидент с Фобосом и эмоциональный удар из-за потери двух человек, рисковавших собой, чтобы спасти его от вендетты лейтенанта Сайруса, укрепили черное чувство разочарования и отчаяния, которое постепенно охватывало его. Это зашло так далеко, что, когда его сводный брат Гэвин пришел к нему после возвращения Авангарда в Мантикору и спросил о катастрофе, Трэвис сказал ему, что, как только пройдут его пять T-лет, он уйдет.

Это была мысль, на которую он никогда прежде не осмеливался, не говоря уже о произнесении вслух, и это было столь же душераздирающим признанием, как и все, что он испытал на борту корабля. Это было заявление о поражении, признание того, что блестящей жизни на флотской службе, которую он себе представлял, не произошло.

Он не вписывался в мир в детстве и юности. Теперь было ясно, что он не вписывается во флот.

А потом, через два месяца после Фобоса, его произвели в унтер-офицеры третьего класса и перевели на эсминец КЕВ Гардиан.

Ночь, и день.

Офицеры Авангарда были мягкими и небрежными. Офицеры Гардиана были жесткими и требовательными. Не в бездумном, безразличном солдафонском стиле, который Трэвис помнил по некоторым из его инструкторов в Кейси-Роузвуд, но в стиле «чертовски уверен, что дело сделано.» Более того, они действовали в соответствии с правилами и инструкциями, именно так, как надеялся Трэвис, когда он впервые пришел во флот. С офицерами Гардиана каждый всегда точно знал, где они стоят и что от них ожидают.

В то же время, вместе с этой теоретически жесткой позицией была тщательно подобранная гибкость, которую почти можно было принять за слабость. Неудачи отмечались, виновным должным образом делалось внушение, но не каждая неудача попадала в официальную запись. Незначительные проблемы, возникающие из-за невежества или неопытности, просто исправлялись с суровой лекцией, но без постоянных последствий. Только когда урок не усваивался, на нарушителя обрушивался официальный молоток, а вторая лекция часто была пронизана некоторыми из самых креативных инвектив, когда-либо слышанных Трэвисом.

Но по опыту Трэвиса, эта вторая лекция редко была нужна. Как и в случае с Авангардом, команда Гардиана, казалось, получала свои стандарты от стандартов и отношения офицеров. Капитан Эйген поднял планку высоко, и его люди отвечали тем же.

Это была командная философия, которая несколькими способами спасала шею Трэвиса. Повышение в должности до унтер-офицера поставила его официально в командование гравитационными техниками эсминца — всеми двумя — а небрежное нарушение правил, которое было нормой для Авангарда, приводило его в бешенство с потерянными усилиямим по поддержанию порядка. Однако на Гардиане специалисты были компетентны, уважали авторитет — даже Трэвиса — и придерживались правил достаточно хорошо, чтобы их случайные промахи было не слишком трудно простить.

Тем более, что сам Трэвис допустил много ошибок в первые недели, большинство из них незначительные, но все разочаровывающие. Опять же, неофициальный уровень терпения на Гардиане пришел ему на помощь, поскольку и боцман, и лейтенант, отвечающий за электронику эсминца, проявили с ним такое же жесткое терпение, которое он учился проявлять к своим подчиненными. Медленно, под их опекой, он учился соблюдать тот же тонкий баланс, что и они.

Конечно, экипаж не состоял из роботов, и в нерабочее время все еще было много развлечений. Но опять же, в отличие от Авангарда, все, казалось, понимали, что есть линии, которые они не должны были пересекать, и они в основном не пересекали.

А что касается его усилий стать гравитационным специалистом…

«Вот,» — сказала лейтенант Иоанна Кунтуриоте, ткнув слегка изогнутым указательным пальцем в центр гравитационного дисплея. «Вы видели это?»

«Да, мэм,» — смог сказать Трэвис, борясь с внезапным приступом тошноты, который пронзил его, когда корабль пересек альфа-стену, выходя в нормальное пространство. Он испытал это однажды, еще когда Авангард совершил свой микро-прыжок между Мантикорой-A и Мантикорой-B, и в то время он надеялся, что тяжесть болезни была, по крайней мере, частично спровоцирована издевательствами при пересечении стены, которые испытывали он и другие новички.

Но во второй раз все было так же плохо, как и в первый. По крайней мере, на этот раз он знал достаточно, чтобы скорректировать свой график приема пищи, чтобы его желудок был пустым, что избавило его от беспокойства о том, чтобы не затопить БИЦ всякой дрянью.

Вдобавок раздражапо, что Кунтуриоте и другие офицеры и рядовые вокруг него казались совершенно равнодушными к этому. Он надеялся, что они просто притворяются.

«Это была вторичная гравитационная пульсация, исходящая от энергии, стекающей с наших парусов Варшавской, когда мы перешли в нормальное пространство,» — опознала след Кунтуриоте. «Она довольно маленькая, особенно по сравнению с шумом, который создает гиперслед, и ее почти невозможно обнаружить даже с нашего собственного корабля. Но такие переходы добавляют в нашу базу данных сведения о том, как работают наши узлы. Все это часть работы системного оператора.» Она снова показала рукой на дисплей. «Теперь вы знаете, как должен выглядеть один из них.»

«Да, мэм,» — сказал Трэвис, сделав немного более глубокий вдох, когда тошнота прошла. «Спасибо, мэм.»

Кунтуриоте хмыкнула. «Не за что. Скажи спасибо капитану за то, что ему нравится видеть, что молодые черепа, полные вакуума, наполняются чем-то более полезным, чем спортивные результаты и шансы в картах.»

«Меня никогда не интересовали шансы в картах,» — заверил ее Трэвис.

«Это потому, что ты обычно проигрываешь,» — пробормотал унтер-офицер с лидарной станции через две консоли.

Трэвис криво улыбнулся. Шесть месяцев назад, на Авангарде, такой комментарий мог бы привести его в отчаяние и безмолвный гнев. Теперь он мог признать это спокойно, как простую правду. «Именно поэтому я обычно не играю,» — сказал он.

«Не отвлекайтесь, Лонг,» — быстро сказала Кунтуриоте. «Вот так. Посмотрите, что происходит, когда паруса Варшавской превращаются в клин.»

Дверь в помещение справа от Трэвиса открылась. Рефлексивно он напрягся, бросая взгляд в сторону. Капитан Эйген однажды заглянул в БИЦ, когда Трэвис наблюдал из-за плеча Кунтуриоте, и, несмотря на то, что командир Гардиана дал Трэвису разрешение на это, если не было активных действий, он не мог избавиться от ощущения, что он там, где его не должно быть. Когда-нибудь Эйген тоже должен был это понять.

Но это был не капитан. Это была коммандер Метцгер.

«Леди и джентльмены,» — приветствовала Метцгер команду, вплывая и направляясь к своей станции. Как и Трэвис, прийдя на Гардиан она была повышена в звании с лейтенант-коммандера до полного коммандера, и с тактического офицера до старпома.

И когда остальные офицеры и рядовые в помещении пробормотали свои ответные приветствия, глаза Метцгер уставились на Трэвиса. «Лонг,» — добавила она.

«Мэм,» — сказал Трэвис, быстро поворачиваясь к панели, когда его сердцебиение восстановилось.

Потому что в течении некоторого времени новоиспеченный старпом, казалось, проявляла необычный интерес к новоиспеченному гравитационному технику третьего класса Трэвису Лонгу.

Трэвис, конечно же, не ожидал такого внимания, когда обнаружил, что их обоих перевели на Гардиан. Но, оглядываясь назад, он понял, что это было почти неизбежно. Кроме находившихся на мостике Авангарда он был единственным, кто знал, что план ракетной доставки во время кризиса на Фобосе был его идеей, а не Метцгер. Для нее было только разумно следить за ним, чтобы убедиться, что этот секрет не распространится нигде и не будет путать узнавших людей.

Он знал, что это звучит параноидально, и, вероятно, так оно и было. Но нельзя было обойти то, что единственным другим человеком, не находившемся на мостике, кроме Трэвиса, который знал о лжи, была лейтенант Доннелли… которая также была на борту Гардиана. Добавьте полковника Массингилл, командира Кейси-Роузвуд, которая вызывала его на ковер из-за украденного Чавкой печенья, и все начинало выглядеть так, будто все, с кем он когда-либо серьезно сталкивался, были переведены на этот конкретный корабль. Может быть, даже с целью следить за ним?

Он закатил глаза, чувствуя приступ отвращения. Смешно. Нет, это была просто нормальная перетряска, которая периодически происходила в каждой корабельной команде, вероятно, с дополнительным повышением оплаты офицеров, чтобы совершить настоящую межзвездную поездку. То, что Метцгер, Доннелли и Массингилл были здесь, было, конечно, чистым совпадением.

Однако, когда Трэвис был маленьким, его дядя предостерегал его от веры в совпадения. Это казалось хорошим советом тогда, и вероятно было хорошим советом сейчас.

Что-то на дисплее привлекло его внимание, в одиннадцати или двенадцати световых секундах от них. «Это еще один клин, мэм?» — спросил он, указывая на дисплей, отвлекая свой мозг от смутных теорий заговора и возвращаясь к поставленной задаче.

«Конечно,» — сказала Кунтуриоте, нажав клавишу интеркома. «Мостик, это БИЦ. Новый контакт по азимуту ноль один семь на ноль один три; расстояние один точка семь миллионов кликов. Перевожу на дисплей. По силе клина, похоже на торговца.» Она выключила микрофон. «Вероятно, соларианской конструкции,» — добавила она для Трэвиса. «Предположительно, класса Льяма II.»

«Принято,» — донесся из динамика БИЦ спокойный голос капитана Эйгена. Еще один, подозревал Трэвис, который либо не чувствовал тошноты от перехода, либо хорошо ее скрывал. «Патти, направь на них связной лазер. Узнай, покупают ли они или продают. Затем…» Его голос оборвался, когда он отключил микрофон.

«Покупают или продают?» — пробормотал Трэвис.

«Он здесь для распродажи кораблей или просто случайный торговец,» — пробормотала в ответ Кунтуриоте. «Хотя, зная, что это Секур, шансы на второе довольно малы.»

«О,» — сказал Трэвис, хмуро глядя на дисплей. Он едва мог сказать, что это был клин импеллера, не говоря уже о конструкции, происхождении и классе корабля, движущегося между полосами клина. «Вы действительно получили все это только из его клина, мэм?»

«Это искусство и наука,» — сказала Кунтуриоте надменным голосом. «Это приходит с опытом.»