Глава 65

Он существовал целую вечность. Он видел адский мир до бытия, простираясь в бесформенную пустоту и отделив небо от земли, создавая творение таким, каким оно было, управляемый богом, которого человечество никогда не знало. Даже среди меньших божеств, теперь заботящихся о нём, он почитался с величайшим уважением и трепетом.

Что делало нынешние дебаты весьма загадочными.

— Вы хотите, чтобы он правил миром во всей его полноте, чтобы повернуть вспять прилив самой судьбы, — крикнула мудрая богиня, и её мольбы разнеслись по ветру. — Как вы можете ожидать, что он справится без нашей помощи?

— Мы уже дали ему силу, две трети его сущности наши через тебя, Нинсун, — пренебрежительно возразил бог небес Ану, укрывая штормовые ветра за достаточно простыми мыслями. — Ему больше не нужно напоминать человечеству, что они наши.

— И уж точно не этим, — испуганно прошептал Шамаш, великолепное солнце. — Этот безымянный клинок из далекого прошлого… он не позволял владеть собой с тех пор, когда человечество еще не ходило по земле. Полагать, что он позволит своей силе проявиться в руках того, кто запятнан этой кровью черни, невозможно.

— Не знаю, — ухмыльнулась коровья богиня. — Эта «кровь черни» заставляет его выглядеть прехорошеньким.

— Тише, Иштар, — провозгласил Энлиль, вершина и отец всех богов, оставшихся на небесах. — Если тебе нет добавить ничего конструктивного, не омрачай это дело своими шутками.

Богиня-корова надулась.

— Как пожелаете.

Вершина снова предстал перед изначальной богиней, не такой враждебный, как ветра и солнце, но и не более милосердный, чем панцирь на его камне.

— Нинсун, точка зрения Шамаша не лишена смысла. Почему ты думаешь, что даже если мы отдадим ему клинок, краеугольный камень сможет высвободить его силу? Это невозможно.

— Как и задача, которую мы перед ним поставили, — серьезно возразила Нинсун. — Если он хочет быть нашим пастырем над человечеством, то ему нужен могучий посох, ибо волк, преследующий его — это само время. Наше влияние угасло после нападения захватчика, и он не сможет восстановить его, если ему не предоставят лучшие инструменты для поддержки. Я предприняла шаги, чтобы убедиться, что клинок достанется ему, когда он был еще младенцем, я показала его ему…

— Ты брала его с этих небес! — прогремел Ану, первобытная молния расколола небо. — Ты посмела позволить такой силе покинуть нашу защиту!

Он помнил ту ночь, когда мягкий ветер выхватил его из-под свода и унес на землю, которую он создал. Это было такое необычное событие, нарушившее его унылое однообразие хранения в небесах.

Там был маленький ребенок, мальчик с желтыми, как золото, волосами и большими багряными глазами. Его кожа была пышной и упругой, словно облако, получившее форму. Не та божественная природа, к которой он привык, хотя она, конечно, присутствовала в мальчике. Нет, этот младенец был смертным, но с природой бессмертного, спрятанной внутри, и то и другое разбавленное, испорченное, неспособное познать когда-нибудь истинное завершение. Он мог посочувствовать этому, потому что знал изоляцию с тех пор, как его обладатель ушел в небытие, став жертвой упадка Эпохи Богов, оставшиеся божества были недостойны и напуганы, слишком напуганы, чтобы по-настоящему понять его силу.

В сочувствии к одинокому пути мальчика, он слегка мурлыкнул, чуточкой мощи, чтобы ребёнок знал, что его вечная борьба была тем, что можно одолеть.

Он не ожидал настолько лучезарной улыбки, появившейся на устах мальчишки. Как и последовавший за этим невинный смех.

Такой чистый звук радости, веселья. Он отличался даже от древних мехов владельца, всегда кружащихся с целью и завоеванием. Клинок не стал бы отрицать, что ему было любопытно снова увидеть такое существо, смертный был богом и все же не был, навеки проклятый изоляцией, но всё же смеющийся.

Если бы богиню напугала ярость Ану, он, вероятно, никогда не получил бы шанса воссоединиться с мальчиком, обреченный на то, чтобы быть запечатанным еще раз, изолированным в одиночестве навсегда, без единого компаньона, чтобы занять его пустое хранилище.

К счастью, другой бог выступил вперед, чтобы повлиять на дискуссию.

— Энлиль, вне зависимости от действий Нинсун, она права, — изрёк Эа, мудрейший из богов, который предостерегал от великого потопа, почти уничтожившего все творение. — Мы убедились в том, что полное удаление людей никому не принесет пользы. Этот новый король, созданный нами, может переломить ход событий и полностью вернуть их под наш контроль, но он не может изменить судьбу сам. Ему понадобится сила, и мало такой, если вообще есть, большей, чем клинок.

— Через Нинсун мы передали ему нашу божественную сущность, — возразил Ану. — Сколько ещё силы ему нужно, чтобы пререкаться с простыми людьми?

— Когда он сам испорчен той же человечностью? — возразил Эа. Мудрый бог снова повернулся к горе. — Он родился с высшим уровнем смертного тела и знанием, достигающим истины, возможно, даже превосходящим наше собственное. Но знаний будет недостаточно, чтобы исправить ущерб, нанесенный захватчиком. Ему понадобится сила.

Энлиль нахмурился.

— Но клинок…

— Если он не примет его, мы ничего не потеряем, — заметил Эа. — И если каким-то чудом он окажется достойным хозяином, тогда наш краеугольный камень будет поистине непоколебим.

Энлиль рассматривал его несколько мгновений, время ползло, а гора сотрясалась от смятения. Наконец, когда все звезды на небе выровнялись, божество вынесло его вперед и поместило в плавные объятия Нинсун.

— Милорд! Это безумие! — запротестовал Ану.

— Мы смешали нашу сущность с человеческой. Мы уже на пути безумия, — заявил Энлиль. — С таким же успехом мы могли бы довести дело до конца.

— Не волнуйся, Ану,- успокоил его Эа. — Мы не настолько глупы, чтобы полностью полагаться на случай. Даже если клинок выберет его, контрмера все равно должна быть более чем способна заставить мальчика подчиниться, если это необходимо.

Ану фыркнул, небо содрогнулось от его дыхания.

— Ты слишком доверяешь этому комку грязи.

С этими словами повелитель небес покинул собрание, за ним последовали другие боги, пока не осталось только двое.

— Благодарю тебя, повелитель Эа, — промолвила Нинсун. — Не думаю, что мне удалось бы убедить их без твоей помощи.

— Твоя благодарность неуместна, Нинсун, — сурово ответил мудрый бог. — Я говорил в прямом смысле насчёт контрмеры. Даже сейчас Энкиду присматривает за твоим сыном. Если он покажется нам неверным, мы не можем позволить ему взбунтоваться, особенно с этим клинком. Он и так достаточно опасен.

Нинсун мягко улыбнулась, безымянный меч мягко лежал у неё на руках, словно золотой младенец.

— Вам не о чем беспокоиться, милорд. С этим оружием на боку, я не сомневаюсь, мой сын обеспечит правление богов ещё на много вечностей вперёд.

Эа озабоченно нахмурился.

— Будем надеяться, что Гильгамеш оправдает твои ожидания.

***

Руби задумалась, каково это — быть мертвой.

Оставив мысли о своём странном сне позади, она смирно лежала на кровати в старом прибежище. Теперь, когда силы Салем ушли, не было причин не использовать его, раздумывая над этим вопросом. Она знала, что дядя Широ вернулся на Трон Героев, ожидая своего следующего вызова в качестве Слуги или Стража Противодействия, оставаясь в ловушке вечного отчаяния. Или, быть может, она произвела на него достаточно сильное впечатление, чтобы он запомнил её и ответ, к которому она пришла. Может, это поможет ему в следующем призыве больше, чем сейчас.

Но для дяди Кроу, её учителя, её наставника, кумира Руби как Охотника, убитого её лучшей подругой с промытыми мозгами… как он себя чувствует? Где он? Заклятие, призывающее Слуг, упоминало о седьмом небе, означало ли это, что было ещё шесть других, в которых он мог очутиться? Был ли он… в покое? Или, по крайней мере, получил больше выпивки? Руби всегда старалась удержать его от алкоголя, но теперь, когда он ушел, она не могла не пожалеть, что не дала ему ещё одну каплю, ещё один момент радости. В конце концов, это не убило бы его. И иметь немного счастья было бы лучше, чем… чем пустота.

Вот что она чувствовала — пустоту, полость внутри. Безнадёжность. Её кожу покалывало от тысячи уколов боли, даже когда зеркало комнаты отражало мягкий свет её серебряного шрама.

Они сделали все, что могли, объединились, чтобы защитить друг друга, сплотились как одно целое. И их раздавили, как муравьёв. Все было как прежде, только как-то ещё хуже.

От двери донесся тихий стук. Она не ответила.

— Руби, — встревоженно позвал Жон. — Могу ли я войти?

Она снова промолчала, безучастно уставившись на бежевую стену впереди.

— Гм, так что, полагаю, молчание — это «нет». Всё в порядке. Я просто хотел сообщить тебе, что мы отыскали Вернал и Илию. Они изрядно потрепаны, но живы, так что, ура, наконец-то хорошие новости, верно? Верно?

— Да, верно. Хорошие новости, — пробормотала Руби.

Она старалась быть счастливой, действительно старалась. Любой человек, который не умер, был победой для них, но, несмотря на тяжесть от утраты своих дядей, она просто не могла собраться с силами, чтобы быть счастливой за Вернал или Илию. По большому счету, они были всего лишь ещё двумя людьми, пытающимися выжить в Войне, и не очень-то помогали остановить её. Никто из них не помогал.

— Хорошо, хорошо… Я пойду подлатаю их. Исцеляющее Проявление, все такое, — пробормотал Жон. Последовала короткая пауза, прежде чем он заговорил снова. — Руби, я знаю, что ты сейчас чувствуешь должно быть.… ну, ужасно. Но я хотел, чтобы ты знала, что ты не одна. Остальные здесь, чтобы помочь. Ты можешь поговорить с любым из нас, если…

— Жон, — угрюмо перебила Руби. — Я знаю, к чему ты клонишь, и… Я благодарна, но у меня нет настроения общаться.

— А, ну да. Правильно. Я просто имею в виду… если, понимаешь… позже…

— Жон, твоя семья в порядке?

— Что? О, да. С ними всё хорошо. Ну, насколько можно было ожидать. Они изрядно потрясены нападением, Джейд, Хейзел и Лаванда очень злятся из-за того, что мы скрыли от них Сэйбер Альтер, но они поняли.

На лице Руби мелькнула едва заметная улыбка. По крайней мере, они были в порядке. По крайней мере, хоть одна вещь, которую они намеревались сделать, сработала. Они хоть кого-то спасли.

— Эмбер… она не злиться, я так не думаю, но она молчит с тех пор, как всё произошло, — продолжал Жон. — По-моему, она все обдумывает. Она сильная, но ей всего тринадцать. Она всего лишь ребенок. Я имею в виду, что мы все дети, но…

— Иди к ним.

— Что?

— Иди к ним, Жон, — велела ему Руби. — Хватай Мордред, иди к ним и просто… просто побудь с ними немного. Ладно? Пока все не кончилось.

— Гм… ладно, — осторожно ответил он. — Но что ты имеешь в виду под словом «кончилось»?

— Всё, — прошептала она. — Будь с ними, пока всё не закончилось.

Последовала многозначительная тишина. Боль во всем теле Руби, кинжалы, которые, казалось, вот-вот вырвутся из её кожи, усилились. Она сжала кулаки, закрыла глаза, пытаясь отгородиться от своих мыслей, пытаясь вытолкнуть агонию на поверхность. Что бы это ни было, оно было лучше, чем пустота. Осознание, что все их усилия, все их страдания были напрасны.

— Руби, это еще не конец, — мягко сказал Жон. — У нас еще есть четверо Слуг….

— У нас было шестеро, — отрезала Руби, и боль в её голосе стала громче. — У нас был идеальный противовес Гильгамешу и элемент неожиданности против сил Салем. У нас было всё, о чем мы могли просить, и мы всё равно проиграли.

— Нас застигли врасплох, — признал Жон. — Но нам всё равно придется сражаться. Если мы не будем, то умрем. Мир умрет.

— Это случится, что бы мы ни делали, — прорычала Руби, её разбитые серебряные глаза были слишком сокрушены, чтобы проливать слезы. — Нет смысла бросаться на новые страдания. Мы должны просто… наслаждаться временем, которое у нас осталось, с людьми, которых мы любим. Это все, что у нас есть. Это все, что у нас осталось…

— Руби…, — пробормотал Жон. — Я знаю, что ты чувствуешь, после Бикона я хотел опустить руки, но не сдался. Я не сделал этого, потому что ты дала мне надежду. Ты дала всем нам надежду.

— Я надеялась, потому что была глупой, — выплюнула Руби. — Я думала, что это как сказка, легенда, предание. Что мы победим зло. Я была наивным ребенком, — она всхлипнула, уронив голову на руки. — Прости, что втянула тебя в это.

— Ты не втягивала нас… Руби…

Что-то изменилось в голосе Жона. Мягкое утешение перешло в жесткую сталь, больше не заботясь о том, какие рыдания были бы брошены против него.

— Мы встретимся в мотеле через несколько часов, решим, что делать дальше. Ты должна быть там.

— Нет ничего…

— Ничего, что мы можем сделать, ты это уже говорила, — оборвал её Жон. — Но эта Война еще не закончилась. Хочешь сдаться — прекрасно. Это твой выбор. Но Салем, Кирей и Гильгамеш по-прежнему там. Ты не позволила мне сдаться, когда я потерял надежду, и почему-то я не думаю, что тебе станет легче, утратив её. Так что прекрати заниматься самообманом, Прыщавая Морда. Ты еще не выбралась из этой передряги.

Руби не ответила. Через несколько мгновений она услышала тяжелый топот удаляющихся шагов. Она крепко сжала кулаки, чувствуя, как булавочные уколы усиливаются по всей её коже.

— Я — кость моего меча, — пробормотала она.

Боль вспыхнула внезапно, её тело сжалось в один большой клубок. Она сильно прикусила нижнюю губу, отчаянно пытаясь не закричать. Только Аура не позволила ей пролить кровь, тысячи кинжалов под кожей пронзали её насквозь, как свинью на бойне. К счастью, это продолжалось недолго. Через несколько мгновений мучительная боль утихла, тупая боль осталась, но несколько уменьшилась после интенсивной вспышки. Пустота, с другой стороны, оставалась такой же сильной, как и всегда. И без уколов, чтобы отвлечь от неё, Руби чувствовала это острее, чем когда-либо.

Она не хотела так себя чувствовать. Ей нужно ещё раз отвлечься.

— Полагаю, тебе есть что сказать, — объявила она. — Если только тебе не нравится смотреть, как я мучаюсь?

Воздух между кроватью и прикроватной тумбочкой замерцал. Ассасин, Кирицугу, материализовался в ливне сапфировых искр. Он выглядел таким же несчастным, какой она себя чувствовала.

— Нет, — ответил он на её предыдущий вопрос. — Но я думал, что тебе захочется поговорить со своими друзьями, а не со мной.

Руби усмехнулась.

— Ты не ошибся. Но все, кто собирался прийти, пришли, так почему бы не проговорить свою часть?

Её дедушка, вероятно, не заслуживал её гнева, он был такой же жертвой Кирея, как она сама вместе с Арчером, но Руби просто не могла ничего с собой поделать. Ей нужно было наброситься на что-нибудь, иначе она взорвется.