Том 4 Глава 4.1 Интерлюдия 4.а

«В эту ночь его очередь».

Они бежали, они рвались вперёд. Толпа людей.

Клубился дым, пахло горелой резиной. Несмотря на весь хаос, шум казался приглушённым, отдельные звуки сливались в гул, теряясь среди тел. То тут, то там возгласы перекрывали крики, люди шумели, слышались звуки чего-то падающего, но люди впереди толпы активно хватали других и распихивали в стороны, отшвыривали прочь с пути.

Несмотря на высокие потолки знак «Выход» над дверью едва виднелся из-за дымки. Вид из глаз смотрящего на миг расплылся и затемнился, потому что тот моргнул.

— Ланкастерский огонь, — сказал наблюдатель себе под нос. Тут же его голос перешёл в рёв. — Не… не паникуйте! Не толкайтесь! У выхода будет давка!

Дым добрался до него, и он сильно закашлялся.

Он попытался замедлить шаг, как будто мог повлиять на толпу. Напирающие позади люди толкали его вперёд, невзирая на его вес. Он был крупным мужчиной. Крупным, по большей части, в области живота. Ростом чуть выше среднего. Но этого хватало, чтобы в толпе выглядывать поверх голов.

Он увидел, как упала девушка, и чуть не споткнулся о неё. Падение означало бы смерть для них обоих. Он опустился рядом с девушкой на колени. Обнял её одной рукой, а другой ухватился за край таблички на стене, чтобы удержать равновесие. Стал барьером для тех, кто напирал позади него. Они задевали ногами его спину в попытках перелезть.

Он увидел, как давка впереди усиливается, и сразу догадался, что произошло. Напор тел не позволил бегущим открыть дверь, и к тому времени, когда они поняли, что путь заблокирован, люди за их спинами не оставили места для манёвра. Осталось только неумолимое давление вперёд.

Он с усилием поднялся на ноги, каждое движение давалось всё труднее из-за прижатых к нему или протискивающихся мимо людей. Трижды его чуть не сбили с ног и не затоптали девушку перед ним. Целую минуту, по его ощущениям, он провёл в попытках удержать своё положение.

Он посмотрел назад, но там лишь клубился дым, и люди проталкивались к дверям. Он посмотрел на знак «Выход», но там была только давка, люди напирали друг на друга, пока не остановились грудью к спине, плечом к плечу.

Он огляделся вокруг, посмотрел на мусорные баки, на размещённые вдоль стен вывески. Их обрамляли выступающие на пару сантиметров рамки, а облицовка из оргстекла защищала содержимое от вандалов. Подняв глаза, он увидел окна и стеклянный потолок над ведущим из торгового центра коридором. Высокие окна пропускали свет, на них виднелись задвижки.

Он наклонился, и девушка отпрянула.

— Вставай! — он схватил её за руку. Стоило чуть наклониться, как кто-то налетел на него и чуть не сшиб с ног. От падения спасло то, что он крепко держался за одну из рам вывески.

Резко пихнув локтем назад, он ударил того, кто толкнулся. С ещё большей энергией и отчаянием он потянулся вниз, ухватил девушку за руку, поднял её на ноги, а потом резко переменил хватку и схватил за туловище, чтобы поднять в воздух.

— Хватайся и лезь! — крикнул он. — Проберись к окну!

Она попыталась. Кроссовки скользнули по оргстеклу. Пальцами она вцепились в карниз, но не смогла подняться, даже несмотря на то, что он подталкивал её. Она даже не смотрела, куда лезет, потому что отвернулась от густого дыма.

Дальше по коридору толпа людей упала как костяшки домино. Для тех, кто стремился сбежать и добраться до выхода; для тех, кто ничего не видел сквозь дым, кроме людей прямо перед собой, это был проход, путь на свободу. Толпа двинулась вперёд. Раздался многоголосый женский крик.

Едва завидев брешь и цепляясь за единственную возможность, люди, толкаясь, протискивались мимо него. Поначалу он крепко держал девушку, но всё же пошатнулся, и уронил её. Согнулся пополам, закашлялся, стараясь не упасть. Он был здоровяком, но движение толпы оказалось настолько мощным, что человеческий поток отрывал его ноги от земли.

Девушка тоже закашлялась. Она взглянула на него широко раскрытыми глазами, но ей пришлось зажмуриться из-за дыма. А затем девушка выскользнула из его протянутых рук и убежала к выходу, нырнув в зазор между телами, в давку, где люди едва могли пошевелиться. Где-то запаниковали люди, голоса сорвались на визг.

— Нет! — рявкнул он на девушку. Его голос затерялся в хаосе.

Кто-то наткнулся на неё, и она чуть не упала на землю под топчущиеся ноги. А потом исчезла.

Он посмотрел на вывеску и потянулся, впиваясь пальцами в зазор между вывеской и стеной. Он наступил на кого-то, попытался вскарабкаться к окну, не сводя глаз с задвижки. Бросил взгляд на дымку позади, потом вверх, туда, где у самого потолка клубился дым. Передняя часть вывески из оргстекла крепилась на шарниры, так что её можно было открыть. Он сунул палец в зазор в поисках возможной опоры.

Подъем был трудным сам по себе и вдобавок его толкнули. Рука соскользнула и сорвалась с шарниров, ноготь оторвало вместе с кончиком пальца. На оргстекле осталась тонкая полоска крови.

Кто-то вклинился между ним и стеной, и не за что стало держаться. Он приземлился на пол, и люди зашагали по нему. Все попытки подняться пресекались топчущими его ногами. Он не мог перестать кашлять, зрение исказилось от перенапряжения.

Огонь и дым позади толпы становились всё сильнее.

Он посмотрел наверх. Зрение ухудшилось до такой степени, что он перестал различать верх и низ, лево и право. Он посмотрел на простиравшиеся к небу стены, на стеклянный потолок высоко над ним, на тела, теснящиеся вокруг него и над ним. Из-за слёз в глазах обзор расплылся, темнея по мере того, как толпа смыкалась над ним.

Изображение исказилось, стало чёрным, и он увидел сияющие наверху звёзды, будто вынырнул на поверхность где-то далеко-далеко.

⊙

Сцена поблёкла, стёрлась в памяти. Точки света превратились в лампы. Тьма превратилась в тени большой тёмной комнаты.

Здесь не было ни стеклянного потолка, ни коридора, ни толпы, ни торгового центра. В центре комнаты находился шип из перекрученного стекла и металла, увенчанный чем-то вроде солнечных часов без разметки. Сквозь стекло пробивался свет, который словно шёл с другой стороны, но источника не было видно. Различные оттенки красно-сине-фиолетового света делили комнату на четыре секции, пятая оставалась тёмной. В каждой части громоздились разного рода обломки.

Рейн направился к креслу, даже не оглядываясь по сторонам. Он всегда появлялся в одном и том же месте, в одном и том же положении. Пол в его секции был полуразрушен и представлял собой неровные половицы с промежутками между ними. На нём валялись книги и инструменты, которые, судя по виду, давно уже не брали в руки, а также множество разных веток и сухой хвои, будто часть комнаты находилась под открытым небом. Рейн поставил кресло на землю.

— Полагаю, ребята, вы не в настроении разговаривать? — спросил он. Опять же, Рейну даже не пришлось высматривать или проверять расположение остальных. Он заранее знал, где они будут расположены.

Ответа не последовало.

Первым пришёл в движение Пень, которому принадлежал сон. Пень уже не был таким толстым, как раньше. Всё еще высокий, но сильно похудевший. Борода, которая была у него раньше, теперь стала длиннее, косматее. Как и его волосы. Пряди бороды по углам рта выглядели чуть посветлее. Из-за капюшона толстовки и тусклого освещения лицо мужчины было по большей части скрыто, виднелась только борода. Комната со стороны Пня походила на магазин без товаров. Пустые витрины, треснувшее стекло, металлические полки, лакированный пол. Освещение в его части было мягче, чем у других.

Пень подошёл к столу и хлопнул ладонью по столешнице. Он ухватился за края и ссутулился.

— Должен сказать вам обоим, что я вникаю в нашу текущую ситуацию, — заговорил кто-то третий. Настолько тихо, что его почти не было слышно. Он всегда так разговаривал. — Скоро я начну экспериментировать, поэтому вам стоит учесть, что могут начаться странности.

Юноша. Невзрачный. Скучный. Светлые волосы, средний вес, однотонная одежда. Он был немного старше Рейна, лет восемнадцати или около того. Его часть комнаты, устланная кафелем и бетонными плитами, походила на зал зеркал после землетрясения, только вместо стекла был непрозрачный бетон. Разбитое, тёмное, вызывающее клаустрофобию помещение без следов человеческого присутствия. Единственное, что выделяло юношу, так это его очки. Поцарапанные до такой степени, что не было видно глаз. Чтобы видеть сквозь менее поцарапанную часть линз, ему приходилось держать голову под нелепым углом. Либо склонив шею и глядя поверх очков, либо высоко задрав подбородок.

Рейн привык воспринимать его, как отшельника. Парень раньше упоминал о том, что проводит мало времени среди людей. Он был тихим, странным, а его сны были ещё более странными.

Фраза про «вам обоим» к Рейну не относилась.

— Что за эксперимент? — голос Пня был настолько хриплым, что походил на рычание.

— Я кое с кем свяжусь. Они делают интересные вещи с людьми во время сна. Понятия не имею, что произойдёт, но вполне возможно, что я не появлюсь или у меня будет гость. Завтра.

Женщина встала из маленького приземистого кресла и приблизилась, перешагнув через сломанные игрушки и плюшевых зверят.

Элегантная, в платье до щиколоток с разрезом сбоку. Её волосы были уложены волнами и завитками, а ногти накрашены. Она носила серьги и ожерелье, туфли на каблуках. Технарской экипировки на ней не было.

Нижнюю часть лица закрывала маска, больше похожая на намордник, который плотно прилегал к лицу, закрывая нос и рот. Он был из чёрной кожи, с установленными в него настоящими зубами. Клыками.

Глаза женщины выглядели ещё злее, чем оскаленная пасть. Пристально глядя на Рейна, она подошла к хрустальному столу в центре комнаты и повернулась, чтобы сесть к нему спиной. К Рейну. Лицом она повернулась к отшельнику, постучала длинным ногтем по одному из зубов своей маски, вернее, намордника, и направила палец вниз, костяшками упираясь в маску.

— Да, действительно, — ответил отшельник. — Ты их знаешь?

Женщина ответила одним единственным кивком.

— Что посоветуешь?

— Зачем спрашивать? Она же не говорит, — сказал Рейн.

Отшельник не обратил на него внимания.

Женщина повернулась и протянула руку к столу. Рейн подошёл поближе и увидел, как она роется в разбросанном на столешнице хламе. Обожжённые деревяшки, рассыпчатые, как древесный уголь. От малейшего прикосновения они обращались в пыль, оседавшую на пятиугольной хрустальной поверхности. Почти всё на столе было таким же хрупким. Стекло, ржавые обломки металла.

Женщина выбрала три человеческих зуба и два из них отправила в сторону отшельника.

— Она опасна? — спросил затворник.

От женщины в наморднике последовал ещё один кивок. Она постучала пальцем по единственному оставшемуся зубу на своей части стола.

— Я действительно ценю это, — сказал отшельник. — Буду иметь в виду.

— У меня есть предложение, — прорычал Пень. Он слегка расхаживал взад и вперёд, касаясь рукой края стола. Один из его пальцев всё ещё был повреждён после события годичной давности.

— Конечно.

— Не делай этого завтрашней ночью, — Пень остановился.

— Почему нет?

Пень повернул голову, вглядываясь в темноту, отделявшую его участок от участка Рейна. Он посмотрел почти в сторону Рейна, но при этом не на него. Вокруг его глаз залегла густая тень.

— Завтра твоя ночь. Следующая ночь принадлежит ей.

Отшельник повернулся и посмотрел на женщину в наморднике.

— Давай сделаем это на следующую ночь после её, — сказал Пень. — На случай, если что-то пойдет не так.

— Звучит разумно, — согласился отшельник.

«В мою ночь», — подумал Рейн.

Он подошёл к столу. Настороженно присматривая за остальными, он собирал обломки и разламывал их руками. Почти все предметы были старые, обугленные, поврежденные водой или ржавчиной. Они крошились от неосторожного прикосновения. Взмахом руки Рейн отодвинул хлам в сторону и сбросил на пол. При соприкосновении предметы оставили на его руках ссадины и царапины, но Рейну было всё равно.

Осталось только три предмета, которые он не мог разломать. Куски металла. Слишком тупые и тяжёлые, чтобы сойти за ножи. Слишком плоские и невыразительные, чтобы сгодиться хоть на что-нибудь. Как прямоугольные осколки разбитого стекла, но не стеклянные.

Остальные обменялись между собой предметами. Пять осколков стекла Пню, три монеты отшельнику. Женщина в наморднике посмотрела на него сверху вниз. Она уже отдала два зуба, которые служили ей жетонами, и один оставила себе.

Остальные излучали враждебность, даже когда мельком смотрели на Рейна.

— Мне нужно обновить одну руку, — сказал Пень тише. Он взглянул на Рейна и, повернувшись к нему спиной, прислонился к столу, наклонился ближе к отшельнику и ещё больше понизил голос. — Я сделал замену, хочу, чтобы другая соответствовала ей.

— Сегодня? — спросил затворник, поднимая одну из потускневших монет.

— Хм-м. Не уверен, что у меня будет время.

— В любом случае, меня это устраивает. А тебя? — отшельник повернулся к женщине в наморднике.

Та кивнула.

Пень пододвинул к отшельнику через стол осколок стекла. Кончики его пальцев остановились на границе, и отшельник потянулся, чтобы взять стекляшку себе.

— Думаю, сегодня я стану довольно сильным, — сказал он.

— Тебе не понадобится мастерская, — сказал Пень. — И мы могли бы использовать лучшее понимание техники, по причинам, которые уже обсудили по телефону. Отдай мне свою долю завтра, и я не буду в ней нуждаться какое-то время.

— Не возражаю, — ответил отшельник. Он передал монеты остальным. Две для Пня. Одну для женщины в наморднике.

Рейн посмотрел на свои металлические прямоугольники. Собеседники никогда не просили их, а он не предлагал. Когда-то Рейн попытался выслужиться. Он отдал им свои жетоны, но ничего не получил взамен.

Три металлических прямоугольника он держал в своей части стола.

Рейн уселся в скрипучее деревянное кресло и стал ждать рассвета, бесцельно слушая как беседовали трое. Или, вернее сказать, двое — женщина в наморднике только слушала.

Он пробовал рассуждать здраво. Пробовал заговорить. Пробовал злиться. Бесполезно. Оставалось только ждать до рассвета и пытаться слушать, дурачиться и вставлять неуместные комментарии.

Он посмотрел налево, в тёмный угол комнаты. Ни предметов, ни обломков, ни света. Никаких жетонов на столе.

Он сжал три куска металла в руках так сильно, что края врезались в пальцы, и между ними выступила кровь.

⊙

— Рейн! Просыпайся.

Рейн открыл глаза. Никаких снов, совсем. Только чужие воспоминания, а потом комната. Он чувствовал себя более уставшим, чем перед сном. Его мучила головная боль, и каждая частичка тела ощущала тяжесть.

— В школу, — сказала тетя, заглядывая в спальню через дверной проём.

Он сел.

— Если собираешься принять душ, то спустись вниз, поешь сначала. Девочки готовят завтрак.

— Обязательно, — сказал он, и машинально добавил, — спасибо, тетя.

Она ушла, оставив дверь открытой. Несмотря на раздражение Рейн промолчал.

Свесив ноги с кровати, он осмотрел руки с обеих сторон. На них не было ни песка, ни грязи. Никаких ссадин от копания в предметах на пятиугольном столе, никаких порезов на пальцах или крови на тыльной стороне ладони.

Рейн проверил свои силы, как он часто делал по утрам. Его собственная сила была на обычном уровне. В каждой руке появились серпы неровно мерцающего света. Сила подействовала правильно.

Сила эмоций… Рейн обратился к ней и метнул на пустое пространство посреди комнаты. По ощущениям она воспринималась как теневое пятно. И по эффективности не слишком превосходила ту же тень.

Когда он обратился к силе Технаря, то в голову ему пришли только пустяковые идеи. Ненамного лучше, чем перечень действий для размещения силков или ковки ножа. Рейн даже в таких делах не мог похвастаться особыми навыками.

Осталась сила Движка. Он применил её, чтобы встать на ноги. Оттолкнулся от кровати и, чтобы удержаться, взамен чувства равновесия воспользовался силой.

Хоть Рейн и спал в футболке и боксерах, но всё равно почувствовал себя голым. Он отключил силу Движка, останавливающую движения, подошёл к двери и прикрыл её. Рейн натянул грязные джинсы и провёл пятернёй по длинным — до плеч — волосам, чтобы пригладить их.

Семья Рейна придерживалась идеи, что центром дома должен быть очаг. Возведённые в поселении дома были построены с расчётом на большие кухни. В массивной кирпичной печи достаточно просторной, чтобы на ней разместилось шесть сковородок, полыхали дрова. Две девочки примерно того же возраста, что и Рейн, готовили возле неё еду. Он никак не мог вспомнить их имена. Может быть, Хизер и Лорен. Или одна из них была Джин? Он часто их видел, но они не ходили в школу и никогда не разговаривали с ним.

Тетушка Рейна сидела возле буфета и тёрла картошку. Её дочь Элли, приходившаяся Рейну кузиной, стояла рядом. Она вытирала посуду и разговаривала с одним из сидевших за столом мужчин.

Рейн знал только одного из них — дядю, который за всё время их знакомства произнес не больше десятка слов. Двух других мужчин за столом ему никто не представил.

Как бы ни была хороша еда, как бы ни была горяча печка, какой бы сплочённой и занятой единым делом ни была семья, атмосфера оставалась прохладной. Никакой беззаботной болтовни. Элли, которая мыла и вытирала посуду, переглянулась с девочками, стоявшими у плиты. Этими взглядами они обменивались в тех случаях, когда думали, что Рейн не смотрит.

Недобрыми взглядами.

На завтрак были картофельные оладьи, «приготовленные на совесть», как говорила его тетя, и французские тосты, нарезанные толстыми ломтями из домашнего хлеба. Хлеб, который не использовался для приготовления французских тостов, лежал в корзинке на столе, рядом с джемом и маслом. Завтракать пришлось плотно, почти до отвала. Большинству это было необходимо для долгого и тяжелого рабочего дня на фермах.

Однако Рейн не особо много работал на ферме.

— Спасибо за завтрак, — сказал он.

Девушки не ответили.

— Собираешься в душ? — спросила тетя.

— По-быстрому, — ответил он.

— Топни, когда закончишь, — сказала она и повернула ручку у основания крана, перекрывая воду. Водоснабжение в доме было не очень хорошим, и если на кухне включали холодную воду, из душа лился один кипяток.

Рейн собрал посуду.

— Оставь, девочки приберут.

— Я уже управился, — сказал Рейн.

Он собрал ещё немного посуды, чувствуя на себе взгляды мужчин, сидящих за столом, и отнес их к раковине, где стояли грязные кастрюли и тарелки, ожидающие мытья.

Элли, стоявшая рядом, вытащила из сушилки нож. Металл издал звук от удара о сушилку, и она зазвенела вместе с ножом. Из-за сочетания звука, острого предмета и враждебности, доносящейся от двух девушек у плиты, Рейн слегка вздрогнул. Он посмотрел в окно.

«Те люди, которых я видел во сне, хотят моей смерти».

Он слишком надолго замешкался, погрузившись в свои мысли. На него накатила прежняя усталость. Рейн очень хорошо чувствовал, как на него пялятся. Долгие взгляды от мужчин за столом, кроме его дяди. Девушки прервали работу.

— Ну что? — резко спросила тётя. Она взглянула на девушек. — Тебе что, нужно, чтобы кто-нибудь пошёл и помыл тебя? — её голос стал резче.

— Гадость, — произнесла девушка у плиты.

— Эй! — рявкнул один из мужчин. Девушка подпрыгнула, получив выговор без лишних слов.

— Нет, тётя, я просто задумался, — сказал Рейн, чувствуя, как его лицо пылает.

— Тогда прибереги мысли для школы и иди. Нам нужна свободная раковина, чтобы вымыть посуду.

Он пошёл.

Даже с холодной водой, включенной на полную мощность, душ был слишком горячим, и Рейн помылся в спешке. Мыло представляло собой липкое месиво из животного жира и золы. Его приходилось зачерпывать из банки деревянной лопаточкой на руки, а затем намазывать, куда надо. Рейн понятия не имел, из чего сделан шампунь. Он был настолько суровым, что от него щипало кожу на голове, поэтому Рейн пользовался им только раз в два-три дня.

На коже были синяки и царапины. Лишь немногие из них достались ему от тренировки с Викторией и командой. Они покрывали его, как веснушки. Рейн проверил покраснения на предмет инфекции, а когда закончил принимать душ и начал вытираться, то промокнул царапины насухо, вместо того чтобы грубо вытереть их. Выйдя из душа, он трижды громко стукнул ногой по полу. Трубы дрогнули, когда внизу снова включили воду.

Отшельник что-то замышлял на ближайшие три ночи. Рейну следовало придумать план, беречь силы. Вполне возможно, он станет беспомощным, если враги найдут способ нарушить цикл смены сил или вмешаются в его жизнь.

Размышляя о предстоящей прогулке и сопутствующих ей разговорах, Рейн обернул полотенце вокруг талии, проверил, нет ли щетины на подбородке, а затем пересек коридор и зашёл в свою комнату. Надел чистую одежду, взял сумку, обулся.

Стараясь держаться подальше от кухни, Рейн спустился вниз, прошмыгнул в прихожую и вышел за дверь.

Грунтовая дорога зигзагами петляла между домами и полями. Маршрут пролегал более-менее удобно, но в остальном ландшафт не позволял хорошо распланировать город. Другие ученики тоже шли в школу, старшие братья и сестры присматривали за младшими, друзья встречались, чтобы поболтать. Некоторые дети шли в сопровождении родителей. Другие взрослые просто наблюдали неподалёку. Великая и ужасная миссис Симс ругалась на группу пятиклашек, разделяя друзей так, чтобы заставить мальчиков и девочек идти по разным сторонам дороги.

По дороге проехал грузовик, и ученики отошли на грязные обочины, где земля была гораздо мягче. За рулём сидел Джей, время от времени он останавливался, чтобы его знакомые могли запрыгнуть в кузов.

Поравнявшись с Рейном, Джей остановился на виду у миссис Симс. Он спросил Брианну и Кейлин Барр, не хотят ли они прокатиться в грузовике, который уже был битком набит старшеклассниками.

Сестры забрались в кузов пикапа. Миссис Симс нахмурилась, но промолчала.

Грузовик проехал немного дальше по дороге и остановился рядом с Рейном. Джей перегнулся через свою девушку. У него был пушок на лице, бейсболка и толстовка с логотипом. И толстовка и кепка выглядели совершенно новыми, как будто с Земли Бет. Качественные и фирменные. Дорогие.

— Хочешь прокатиться, Человек Дождя? — спросил Джей.

— Нет, спасибо. Прогуляюсь с подругой.

— Знаю, о ком ты говоришь. Ты ведь понимаешь, что у тебя с ней нет ни малейшего шанса?

— Быть её другом?

— Да-а, конечно, — Джей закатил глаза. — Приятной прогулочки.