Том 4 Глава 4.12 Интерлюдия 4.с

Она смотрела в потолок, из глаз текли слёзы.

— Не говори, что я тебя не предупреждал, — произнёс он.

— У меня не получится переубедить тебя? — вопрос прозвучал жалобно, почти умоляюще.

Она взглянула на него: голова обрита, но подбородок с лёгкой щетиной. Мужчина выглядел уставшим. За приоткрытой входной дверью виднелась ночная тьма. Он стоял в коридоре, одетый и обутый, а она — в комнате. Влажные следы, оставшиеся от его возвращения с улицы, ещё не успели высохнуть, но вся его поза говорила о том, что он готов уйти.

Он взял долгую паузу, решая, что ответить.

— Я бы сказал, ты пообещаешь, что в дальнейшем всё будет иначе…

— Так и будет.

— Однако ты уже говорила мне это раньше. Я больше не верю твоим словам.

— Дело не только во мне, — сказала она, повышая голос.

— На семьдесят пять процентов в тебе и на двадцать пять во мне.

— Не своди всё к ёбаным цифрам! — сказала она сердито.

— Мы уже говорили об этом, — его голос был спокоен и резко контрастировал с её речью. — Я пытался быть честным. Описал всё, что нужно изменить. Чтобы стать спокойнее и благонадёжнее. Я даже не знаю, где ты бываешь по ночам, причём не из-за работы.

— Это часть работы! — эхо её голоса прокатилось по коридору и вернулось искажённым. — Корпоративная этика! Сколько раз тебе повторять?!

— Я подчеркнул всё, что нужно изменить. Терапевт на моей стороне. Она считает, что это справедливо. Мы приняли правила, терапевт их одобрила, а ты нарушила, — он говорил ещё более устало, чем выглядел. — Сколько раз мне приходилось вскакивать среди ночи, собирать вещи Эвер и везти её в госпиталь из-за того, что тебе нездоровилось? Ты ведь мама.

— Я человек! И пытаюсь найти баланс! — снова громкое эхо запрыгало, отскакивая от стен, перемешиваясь и приумножаясь.

— Ей почти пять. Она пойдёт в садик в сентябре. За последние четыре года и семь месяцев она научилась ходить, говорить, помогать по дому, и в школу пойдёт, уже умея читать, складывать и вычитать. Она со всем этим справилась. Почему ты не можешь найти свой баланс за это же время?

— Отъебись, Ли!

— Пап? — послышался детский голос.

Ли повернулся и отступил. Маленькая девочка — Эверли — прокралась из спальни по коридору и теперь стояла, теребя свою ночнушку.

— Ох, милая… — слова женщины потонули в нагромождении звуков.

— Привет, Эвер! — перебил её позитивный и счастливый голос Ли. Если бы сцена не показывалась от лица женщины, Напрасной Любви, невозможно было бы услышать тихий, надломленный звук, который вырвался из её горла. Другие вряд ли заметили, как влага закрыла ей обзор, всё расплылось перед глазами, в уголках которых появились слёзы.

— Что это ты делаешь вне кровати? — Ли наклонился и подхватил Эвер на руки.

— Вы кричите.

— Нет, я не кричу, гоблин, — он стиснул девочку в объятьях. И в то же время повернул лицо так, чтобы только Напрасная Любовь смогла увидеть его взгляд, полный упрёка и разочарования.

«Нет, я не кричу. Это всё она».

— Куда собираешься? — спросила Эверли.

— Я должен уйти ненадолго.

— Ты не хотел попрощаться?

— А ты хотела? — спросила Напрасная Любовь. Она не кричала, но слова эхом разнеслись по коридору и по всему дому, словно она произнесла их в мегафон.

На сей раз Ли бросил на неё куда более суровый взгляд.

— Это не прощание, — эмоции не повлияли на его мягкий тон. — Я вскоре собираюсь увидеться с тобой. Обещаю.

— Волшебники не врут, папочка.

— Знаю, малышка.

— А мы волшебники. Нам запрещено, это пакт обещания.

— Знаю. Мы с тобой волшебники и держим слово.

Напрасная Любовь покачала головой, её взгляд пробежал вокруг и остановился на собственных руках, которые она сжала изо всех сил. Ногти оставили глубокие полумесяцы следов на ладонях.

— Иди к маме, — Ли поставил Эверли на пол. — Прости, гоблин, но мне пора.

Эверли посмотрела на маму, поколебавшись, она всё-таки отпустила ноги отца и послушно прошла к ней.

Напрасная Любовь опустилась на колени на ковёр, заключая дочь в объятия. Её голова погрузилась в волосы на плече маленькой девочки.

— Я перешлю тебе документы к концу недели, — сказал Ли.

Напрасная Любовь вздрогнула всем телом, когда дверь со стуком закрылась за ним. Звук снова стал прерывистым, раздробившись на хлопки, топот сотен ног и стук каблуков. Частота кадров сменилась, изображение задёргалось, вещи с грохотом попадали вниз.

Из глаз хлынули ручьи, и она, все еще обнимая Эверли, попыталась большим и указательным пальцами вытереть слёзы. Так, чтобы дочь не заметила.

— Почему ты плачешь? Мам?

Она покачала головой.

— Мам? Я что-то не то сделала?

Голос отказал, когда она попыталась ответить. Шумы нарастали… превращались в мешанину голосов.

Её глаза распахнулись, когда люди начали напирать. Окружение вызывало клаустрофобию, даже без всех этих людей. По обе стороны от неё громоздились сложенные столы и паллеты, некоторые обклеенные газетами. На бумаге виднелись слова «событие» и «соглашение». Люди толкались, пихались, и Напрасная Любовь отодвинулась ближе к стене, уткнувшись лицом в волосы дочери.

— Мам, — этот тихий звук почти утонул окружающем шуме.

Напрасная Любовь встретилась глазами со своей дочерью. Уже повзрослевшей, лет двенадцати или около того. Макияж вокруг глаз был густой, яркий и смазанный. Среди рыжих прядей выделялось два локона: обесцвеченный и синий. Они свисали на лицо. Эверли выглядела напуганной.

Люди напирали и всё, что могла сделать Напрасная Любовь, — обнять свою дочь крепче. С одной стороны, пространство между нагромождением вещей казалось безопасным, но там было слишком мало места для двоих. Напрасная Любовь села, прислонившись спиной к стене и прижала к себе Эверли так сильно, как только могла.

Человека протянуло мимо, Напрасная Любовь посмотрела на руку, сжимавшую дочкино запястье: с тыльной стороны ладони трением содрало кожу.

Напрасная Любовь закричала что-то невнятное, но её голос невозможно было расслышать. Она ругалась на людей, чтобы те отошли и дали место. Кто-то попытался втиснуть ногу в щель между ней и сложенными столами, прислонившись к другой стороне стены. Столешницы тряслись, как и границы кадра, издавая постоянный, бесконечный, гулкий звук.

Её дочь что-то сказала, но шум… слишком много шума.

«Я могу чувствовать вибрацию грудной клетки Напрасной Любви, когда она говорит», — подумал Рейн.

Напрасная Любовь что-то кричала в толпу.

Давление напиравшей толпы стало таким, что столешницы уже не могли удержать её. Что-то зацепилось и столешницы начали падать, скользя вниз, прямо на землю, задевая дюжины людских ног. Это было как падение домино: люди валились и увлекали других за собой. Другие искали путь, чтобы избежать давления толпы.

Рябь в толпе напоминала прорывающуюся приливную волну. В один момент, та часть толпы, которую видела Напрасная Любовь, начала падать, другая — толкать.

Её дочь вырвало из рук натиском толпы. Она наблюдала, как замедляется происходящее, приглушается шум, сжимаются пальцы. Лицо Эверли с силой врезалось в не до конца упавшую столешницу.

Единственный удар сопровождался одним отчётливым звуком — глухим эхом и дребезжанием.

Её взгляд сначала упал на красную косую черту, зазор между ноздрями и зубами, где верхняя губа разошлась. Затем к глазам Эверли, они смотрели немного в разные стороны, расфокусированно. Отсутствующе.

Она потянулась за Эверли, но движение толпы не дало ей даже коснуться её. Люди двигались, наступая на неё, на тело Эверли, а Напрасная Любовь боролась сурово и отчаянно, как дикий зверь.

Крик сорвался с её губ многоголосым звуком, в котором смешались злость и отчаяние, горе и безысходность.

Напрасная Любовь склонилась над столешницей, держась за виски. Вопли из телевизора прекратились, сменившись звенящими, дребезжащими голосами. На экране затанцевали букашки. Они крутились и трясли брюшками, демонстрируя надписи на своих панцирях.

— Эверлин, — сказала она.

Помассировала виски, и сцена исказилась от этих движений.

— Эверлин! — повысила она голос. Крик эхом разнесся по квартире.

Послышался топот бегущих ног. Звук отдавался эхом, становясь частью фонового шума.

— Да, мам? — спросил голос.

— Сделай тише. Твой шум мешает соседям. И выключи, если не смотришь.

— Я собиралась смотреть.

— Ты ж была у себя.

— Хотела найти кого-нибудь, чтобы посмотрел со мной.

Напрасная Любовь оглядела две куклы выставленные на краю буфета. Уродливые штуки с перекрученными лицами. Одна из них выглядела как мошонка с руками, ногами и мордой бульдога. Уродливые игрушки, очевидно, продавались парой. Другая была в порядке. Кукла-принцесса с рыжими волосами.

— Видишь? — Эверлин двигала игрушки, покачивая их и подняла пальцем руку принцессы.

— Вижу. А теперь выключай.

— Хорошо.

Игрушки остались на своих местах. Мгновение спустя громкость детских голосов, поющих повторяющуюся песню, стала утихать. Шум затянувшегося эха остался.

— Тише! — сказала Напрасная Любовь. Её пальцы двигали виски, растягивая глаза в щёлки, пока она склонилась над раковиной.

Звук телевизора опять стал тише. Две игрушки были убраны с буфета.

— Спасибо! — Напрасная Любовь повысила голос вслед убегающему топоту ног. Она глубоко вдохнула и огорчённо выдохнула.

Затишье длилось около пяти секунд. Что-то бахнуло с громким звуком падающей лавины, будто рухнуло вообще всё.

— Прости! — Эверлин пискляво отозвалась с другого конца дома — Я всё уберу!

Напрасная Любовь выпрямилась и подошла к кухонному шкафу, достать таблетки от головной боли. Она вытряхнула парочку себе в руку и запила их из прозрачного винного бокала.

Вступительная тема закончилась и телевизор теперь пищал высокими мультяшными голосами.

Напрасная Любовь со вздохом уткнулась в свои руки.

— Мам?

— Да?

— Мам.

— Что такое, Эверлин? — голос Напрасной Любви едва сдерживался, слегка приглушённый её руками.

— Можно тебе показать?

— Насколько плох бардак?

— А, это. Я уберусь потом. Можно тебе что-то покажу?

— Давай чуть попозже? Пожалуйста. Я сейчас не смогу.

— Хорошо.

Напрасная Любовь осталась на месте. Звуки окружения слились с её пульсом. Телепередача прервалась на рекламу, мультяшные голоса сменились диктором, предлагающим игрушки, и радостными детскими криками.

Она подняла голову и её взгляд привлекло цветное пятно. Она посмотрела на куклу-принцессу, сидящую на краю стойки. Кукла прижимала к себе маленький самодельный буклет.

Напрасная Любовь отставила куклу и заметила, что к руке той двумя кусочками скотча приклеен бумажный щит. На обложке буклетика были нарисованы две женщины, обе с рыжими волосами.

Женщина со щитом стояла напротив другой женской фигуры, напоминающей взрослую Эверли. Ребёнок нарисовал себя крупнее и детальнее, длинный шарф пересекал всю страницу.

Когда-то у рыжеволосой волшебницы был наставник. Но он куда-то исчез, и остался только рыцарь, который «взрастил» её. У него были такие же рыжие волосы. Рыцарь «расследовал» преступления, он всегда был очень усталым и очень раздражительным.

Дети на заднем плане телевизора завизжали. Звук превратился в нарастающее эхо криков.

Взгляд Напрасной Любви слегка размылся, и она перелистнула страницы. Пролог получился затянутым, а финальная битва, когда был повержен демон, вышла короткой.

Напрасная Любовь посмотрела вбок на небольшое собрание пустых бутылок на буфете. Они приткнулись в укромном месте между стеной и микроволновкой.

Она закончила просматривать финал книги, закрыла и прогладила страницы, чтобы те не раскрывались сами собой. В уголке обложки красовался стикер от учителя в виде крошечного супергероя, держащего огромную пятёрку с плюсом. Учитель черкнул строчку о том, что ему понравилась работа.

Напрасная Любовь провела по заметке учителя ногтём большого пальца, ощущая неровности бумаги, оставленные шариковой ручкой.

Она прижала книжку к груди и подобрала куклу. Бумажный щит слегка отклеился, и Напрасная Любовь аккуратно прижала его к скотчу на кукольной руке.

Она пошла вниз по коридору и толчком открыла дверь.

Пластиковые и мягкие игрушки были разбросаны по полу. Взгляд пробежался по постерам на стенах, в основном с волшебницами и гоблинами. На уровне пояса и ниже скотчем были прилеплены домашние задания и одна фотография Ли.

Восьмилетняя Эверли сидела на кровати в окружении игрушек. Она серьёзным видом посмотрела на мать.

— Прости, что забыла выключить телевизор, — сказала Эверлин.

— Это не важно.

Эверлин посмотрела на шкаф. Часть металлических стержней, на которых крепились корзины для вещей, были вынуты и теперь валялись неподалёку от двери. Мягкие игрушки выпали из корзин и тоже валялись на полу, а один из стержней откатился аж к детскому стульчику в углу комнаты.

Эверлин кивнула.

— Мне очень понравилась твоя книга, — с этими словами Напрасная Любовь крепче прижала буклет к сердцу.

— Понравилась? — просияла Эверлин.

— Целиком и полностью, — сказала Напрасная Любовь для большей выразительности.

— Я боялась, что там есть такое, что тебе не понравятся.

— Всё хорошо. Можно, я присяду?

Эверлин подвинулась так, что теперь мама смогла сесть рядом. Она взяла куклу обратно.

— Когда ты просила шарф на Рождество, Ты хотела такой? Как на…

— Как тот, что ты подарила.

— Но хотела какой-нибудь из этих? — Напрасная Любовь посмотрела на картинки на стене. Звук собственного сердцебиения отдавался эхом, звуки телевизора нарастали подобно приближающемуся поезду. Она указала на одну из них: — Такой, например?

— Да, — кивнула Эверлин.

— Что скажешь, если мы пойдём за ним позже? Посмотрим, что сможем найти.

— Да, пожалуйста, — Эверлин усиленно закивала.

Напрасная Любовь наклонилась к дочери и заключила её в объятья.

— Я постараюсь быть лучшей мамой, хорошо?

Эверлин кивнула.

Она сместилась в сторону. Движение людей вокруг тянуло её, угрожая вырвать из объятий матери. Выражение лица было таким испуганным.

И вновь, как и прежде, вплоть до мельчайших деталей, напор теснящейся толпы оказался таков, что составленные столешницы не выдержали. Они упали, заскользили, покатились по полу, опрокинув часть толпы. Опять повторился эффект домино, опять люди падали, сбивали с ног или тянули за собой других.

И снова люди карабкались через упавших.

И снова звук будто бы заглох. И снова всё остановилось как в замедленной съёмке, пока взгляд Напрасной Любви двигался по тому же пути, отмечая те же детали, тот же неизбежный исход.

Дочь вырвали у нее из рук. Напрасная Любовь наблюдала, как лицо Эверли врезалось в край наполовину упавшей столешницы.

И снова единственным звуком был удар. Одинокий, сильный стук. А после него глухое эхо и грохот.

Напрасная Любовь пробежалась глазами по тому же пути, что и прежде, словно по колее, с которой не свернуть. Сначала к красной полоске, щели между ноздрями и зубами, где была рассечена верхняя губа. Затем к глазам Эверли. Они двигались каждый сам по себе. Перед смертью.

Глухое эхо удара о столешницу было единственным звуком, когда Напрасная Любовь потянулась к дочери. Движение толпы не позволяло ей вступить в контакт. Люди проходили мимо, топтали их, разделяли. И Напрасная Любовь боролась, позабыв о рыцарстве и доброте, продирая путь ногтями.

С её губ сорвался вопль. Вопль, исторгающий чувства, которые нельзя было выразить словами или бессловесным криком.

Потом и этот звук затих.

Свет окон, пробивающийся сквозь редкие зазоры толпы перед затуманенным слезами взором, стал чем-то другим. Светом на горизонте.

Напрасная Любовь сидела с десятилетней Эверлин лицом к океану и мягкому сиянию на его дальней стороне. Вокруг них шумно сновали люди.

— Хочешь что-нибудь сделать? — спросила она.

Эверлин растерянно посмотрела на нее, потом повернулась обратно.

Напрасная Любовь проследила за взглядом дочери. Между зданий у них за спиной виднелся шар солнца.

Она повернулась и посмотрела на свечение за горизонтом. Золотой свет.

— Сделать что-нибудь? — переспросила Эверлин.

— Мы могли бы сходить вон к тому фургону с мороженым и проверить, не получится ли что-нибудь достать.

Дочь посмотрела на неё как на сумасшедшую.

— Мы могли бы отправиться в убежище, но не думаю, что это поможет.

Люди бегали туда-сюда. Они не знали, куда прятаться. Напрасную Любовь, казалось, преисполнилась решимости сохранять спокойствие.

Она потянулась к руке дочери, и та дрогнула, когда их ладони соприкоснулись.

Как будто что-то пронеслось над головой, вода на мгновение замерла, и все волны разгладились. На мгновение океан стал выглядеть плоской гладью льда или стекла.

Вспыхнул золотой свет, и прошло почти пять секунд, прежде чем его эффект коснулся воды, разрушая чары. Земля содрогнулась от удара, и некоторые из бегущих потеряли равновесие.

Эверлин зажала рот ладонями. Одну из них по-прежнему держала Напрасная Любовь. Она взяла обе её ладони в свои.

— Не понимаю, почему мороженое, — замешательство и страх Эверлин помешали сформулировать фразу.

— Я потратила столько времени впустую. Мне казалось…

Она не договорила.

Дочь смущённо посмотрела на неё.

— Я не знаю, что делать, — призналась Напрасная Любовь.

— Обними меня, — попросила Эверлин.

Напрасная Любовь обняла дочь без колебаний и промедления, зарывшись лицом в волосы Эверлин.

— Слишком сильно. Мне больно, — пожаловалась та.

Шум толпы нарастал, отдалённый гул и грохот отдавались эхом. Всё больше и больше людей топтались по руке Напрасной Любви…

⊙

Рейн оказался в комнате. Он не пошёл за стулом. Сохранял неподвижность.

Из семи увиденных сцен третья была о Золотом Утре.

Они перемежались одним и тем же повторяющимся событием.

И так каждую пятую ночь в течение года. Лишь с небольшими различиями. Иногда больше сцен, иногда меньше. Рейн уже видел их все прежде.

И каждый раз чувства овладевали им, как впервые.

Пень поднялся и встал у помоста. Туда же подошёл Крэдл. Рейн слышал шёпот их разговоров.

Он ненавидел смотреть, но смотрел.

Напрасная Любовь сидела на детском стульчике. На том же самом, что стоял в комнате Эверлин.

Рейн разглядел плюшевых зверушек, игрушки и маленькие вещи. Ничего особо личного, никаких картинок с волшебниками. Ничего из тех супергеройских картинок с мечами и магией, которые висели на стене у более угрюмой Эверлин одиннадцати-двенадцати лет. Ни к одной из игрушек она не проявляла никакой привязанности.

Опустошённая.

Напрасная Любовь осталась сидеть на стуле. Она безвольно обмякла, не шевелясь и не меняя позы. Слёзы оставили тёмные разводы макияжа под глазами. Она смотрела на Рейна, не моргая и слёзы всё ещё текли по щекам.

Неуютно было видеть, как кто-то плачет, не моргая и не двигаясь.

Рейн ненавидел это. Ненавидел смотреть, и не мог даже представить, что чувствует Напрасная Любовь. Он ненавидел проявления собственного сочувствия, ему приходилось напоминать себе, что эта женщина хочет его смерти.

Она была глубоко надломленным человеком, но любовь, боль и вызванные ими эмоции не становились при этом менее ощутимыми. Как раз наоборот, в итоге.

Она вложила в свой взгляд столько ненависти, будто могла каким-то образом заставить Рейна почувствовать отвращение и ярость.

«Из-за истечения личности я и вправду близок к этому», — подумал Рейн.

⊙

Когда Виктория поднялась в воздух, Рейн почувствовал, как сердце у него сжалось ещё сильнее.

— С ума сойти, — сказала Эрин.