Глава 91: Изоляция

Азула знала, что Зуко не хотел снова приводить ее в эту темницу. И знала, что он беспокоился о том, как встреча с Озаем повлияет на ее разум. Девушка часто слышала его голос, который жестоко издевался над ней, пока она была вдали от дворца, притворяясь одной из его сторонников. Но она должна была сделать это. Долгое время она активно избегала даже разговоров о своем отце. Она провела так много лет, думая, что его одобрение было единственным, что действительно имело значение, и даже понимания того, что он просто использовал ее и никогда не заботился о ней, было недостаточно, чтобы заставить ее двигаться дальше. Даже зная, что он в тюрьме и больше не может использовать магию, трудно было не представлять, что он каким-то образом найдет способ наказать ее за то, что она осмелилась отвернуться от него.

Тем не менее, видев его таким, крайне униженным, когда Зуко использовал его в качестве примера для запугивания Дай Ли, удалось разрушить иллюзию, в которую она верила всю свою жизнь. И теперь, стоя перед ним, когда двое охранников вытащили его из камеры, он выглядел совершенно возмущенным и разъяренным тем, что люди, которых он считал ниже себя, имели наглость прикасаться к нему и подчиняться чьим-то приказам. Она, наконец, смогла увидеть в нем человека, который так долго наводил ужас на мир.

И что он всегда был обречен на поражение. Смотреть на него было все равно, что видеть себя прежней, с той лишь разницей, что в ее отце, похоже, не осталось ничего человеческого. Он никогда не увидит, что он натворил, никогда не увидит своих собственных недостатков. Ему и в голову не могло прийти, что может быть что-то важнее власти. Он никогда не найдет любви и счастья, как она. Если бы он не был таким ужасным человеком, она, может быть, нашла бы в себе силы сочувствовать ему.

Но не могла. Не тогда, когда первое, что он сделал, когда они втроем остались наедине, высмеял ее отношения с Зуко.

— Двое моих бесполезных, предательских ребенка. Если вы здесь, чтобы пригласить на вашу свадьбу, боюсь, мне придется отказаться. Но, пожалуй, пригласи меня на похороны, как только убьешь его, Азула.

— Вижу, ты слышал о нашей помолвке, — сказал Зуко.

— Весь мир слышал об этом. Вы двое сотворили настоящий скандал, — издевался Озай, затем посмотрел Азуле в глаза, одарив ее жестокой ухмылкой, — может быть, на этот раз ты действительно ответишь на мой вопрос. Сколько времени тебе понадобилось, чтобы убедить этого идиота, будто ты на самом деле заботишься о нем? Две минуты?

— Я забочусь о нем. И о нашем ребенке. Но это просто не то, что жалкий, презренный червь, как ты, когда-либо мог понять, не так ли?

— Как сентиментально и благородно, — усмехнулся он еще раз, — я вижу, твое безумие не сделало тебя глупой, ты все еще знаешь, что сказать, дабы заставить людей делать то, что ты хочешь. Должен признаться, я почти горжусь. А теперь скажи, ты решила притвориться любящей сестрой до или после того, как начала с ним распутничать?

— Следи за своим языком, или я отрежу его и заставлю съесть, — предупредил ее брат, и Азула испытала огромное удовлетворение, увидев, как Озай немедленно съежился перед Зуко, и все его поведение изменилось от самоуверенного и откровенно высокомерного до покорного, испуганного, а затем он обиделся в мгновение ока. Ей никогда не надоест видеть своего брата таким напористым и откровенно пугающим, особенно когда он делает это для нее. Когда он был с ней, она чувствовала себя в безопасности, несмотря на присутствие их отца и то влияние, которое он все еще производил на нее.

Он больше не может причинить мне боль. Только не тогда, когда я рядом с Зузу.

— Почему вы двое здесь? — спросил он, избегая прямого взгляда ни на одного из них.