Глава 2000. Доуфухуа Лао Мо
Городок был невелик, но пропитан духом глубокой древности. Сложенный из грубого камня, он встречал путников мостовыми из серых гранитных плит. Никто не знал, сколько веков простояли эти стены — их поверхность была испещрена выбоинами, следами от стрел и глубокими отметинами от копий, а кое-где виднелись сколы, оставленные тяжелыми осадными орудиями.
Время неумолимо текло, поколения сменяли друг друга, люди приходили и уходили, а город оставался молчаливым свидетелем смены эпох. Гранитные плиты на дорогах были стерты миллионами ног — их острые углы исчезли, поверхности стали гладкими и округлыми, а на некоторых улицах камень и вовсе отполировался до зеркального блеска.
Несмотря на свою простоту, городок обладал особым очарованием: изящные мостики над ручьями, старые дома с резными галереями… Жизнь здесь текла неспешно и безмятежно. Жителей было немного, и почти все соседи знали друг друга в лицо.
Если бы вы, едва прибыв сюда, спросили любого горожанина, чем больше всего славится их город, тот, не задумываясь, выпалил бы: «Доуфухуа Лао Мо!»
Если бы вы спросили, какое здесь самое вкусное лакомство, ответ был бы тем же: «Доуфухуа Лао Мо!»
И даже если бы вы поинтересовались, какое занятие приносит жителям больше всего радости, они, скорее всего, ответили бы с улыбкой: «Стоять в очереди за доуфухуа Лао Мо!»
Посетив этот городок, вы могли забыть его название или не запомнить местных достопримечательностей, но вкус доуфухуа Лао Мо навсегда остался бы в вашей памяти. Разумеется, при условии, что вам вообще удалось бы его купить.
Что за человеком был Лао Мо? Горожане затруднились бы ответить. Даже самые глубокие старики не помнили его иным. В памяти людей он неразрывно слился со своим ремеслом: стоило сказать «Лао Мо», как перед глазами вставала чашка нежного соевого творога, и наоборот.
Никто не знал его фамилии, никто не ведал, откуда он пришел и каков его характер. Жители попросту забыли о нем как о личности — для них существовал лишь мастер и его легендарный доуфухуа.
— Доуфухуа Лао Мо… — Ли Цие, только войдя в город, невольно улыбнулся.
— Скрип, скрип, скрип… — в этот момент из переулка донесся характерный звук прогибающегося бамбукового коромысла. Услышав его, соседи по всей улице мгновенно оживились.
— Лао Мо идет! — выкрикнул кто-то, и сонная улочка вмиг наполнилась шумом. Раздался детский смех, звонкие голоса девушек и веселое бряцанье плошек и пиал.
Среди этой суеты у края дороги мгновенно выстроилась длинная, аккуратная очередь из старых и малых.
Под мерный скрип коромысла из-за поворота показался старик, несущий два деревянных ушата. У него было волевое лицо с четко очерченными чертами, всё покрытое сетью глубоких морщин — знаками, которые время оставило на его облике. Одет старик был в простую одежду из грубой ткани, на плече висело полотенце. Несмотря на две полные кадки за спиной, он шел легко и уверенно, словно летел, демонстрируя завидную бодрость и силу.
Подойдя к очереди, Лао Мо плавно опустил ношу на землю, расставил ушаты и, взяв в руки деревянный ковш, откинул тонкую марлю, прикрывавшую содержимое. Он зычно провозгласил: — Начинаем! Становитесь в ряд!
Все его движения были отточены и естественны, словно течение воды. Каждый жест был выверен до миллиметра.
Лао Мо зачерпнул порцию белоснежного доуфухуа и переложил в пиалу маленькой девочки, стоявшей первой. Малышка сунула медную монетку в матерчатый кошель на его поясе и, сияя от счастья, убежала, бережно прижимая к себе угощение.
— Лао Мо, мне тоже порцию! Вчера стоял-стоял, да так и не досталось, — доносилось из очереди. Люди сглатывали слюну, глядя на нежный творог, особенно когда в воздухе разлился тонкий, пронзительный аромат свежих соевых бобов, от которого кружилась голова.
Горожане вытягивали шеи, не сводя глаз с кадки. Каждый втайне опасался, что дно покажется раньше, чем подойдет его черед.
Ушаты опустели пугающе быстро. Продав последнюю порцию, Лао Мо похлопал по своему кошелю, в котором весело зазвенели монеты. Он не стал их пересчитывать, лишь добродушно улыбнулся и сказал: — Всё, доуфухуа закончился. Приходите завтра пораньше.
С этими словами он принялся собирать вещи.
— Эх, Лао Мо, ну что же ты! Делаешь всего по два ушата в день, соседи уже вовсю ворчат. Только аппетит раздразниваешь! Мы все считаем, что тебе нужно готовить как минимум четыре кадки, — с досадой пожаловался один из тех, кому не досталось лакомства.
Но старик лишь продолжал улыбаться, ничего не отвечая на жалобы. Уложив утварь, он вскинул коромысло на плечо, коротко бросил: — Ухожу! — и неспешной, покачивающейся походкой направился в сторону дома.
Ли Цие, наблюдая за ним, негромко рассмеялся и, сохраняя праздный вид, последовал за стариком.
Оставшимся без угощения горожанам оставалось лишь поворчать еще немного и разойтись. Лао Мо торговал здесь десятилетиями, в любую погоду, и никогда не менял своих привычек: ровно два ушата в день, ни больше ни меньше. Хочешь успеть — приходи завтра спозаранку.
Дом старика находился всего в одном квартале от места торговли. Лао Мо жил в небольшом, обнесенном невысокой глинобитной стеной дворике типа «сыхэюань».
Дом был очень старым; казалось, он стоит здесь вечность. Деревянный порог был настолько истоптан ногами, что в нем образовалась глубокая выемка. Вернувшись, Лао Мо поставил кадки, сладко потянулся и вынес на свет огромную корзину сои. Горстью зачерпнув бобы, он принялся медленно перебирать их под лучами солнца.
Лао Мо всегда говорил: вкус доуфухуа зависит от качества бобов. Поэтому его угощение готовилось только из самых отборных, полных зерен. Каждую фасолинку он выбирал лично, не только выбрасывая сморщенные или подпорченные бобы, но и кропотливо счищая остатки сухой шелухи.
Старик работал сосредоточенно и серьезно. Даже если на бобе была крошечная, едва заметная дырочка от насекомого, он безжалостно откладывал его в сторону.
В этот момент казалось, что он забыл о существовании всего мира. В его глазах отражались лишь эти бобы, и ничто иное во вселенной не могло отвлечь его внимания.
Ли Цие вошел следом и, прислонившись к старой акации во дворе, принялся молча наблюдать за его трудом, не желая нарушать тишину.
Лишь когда солнце начало клониться к закату, Лао Мо наконец закончил перебирать огромную корзину. Он снова потянулся и, прищурив подслеповатые глаза, посмотрел на гостя:
— Юный брат, у тебя ко мне какое-то дело?
Ли Цие мягко улыбнулся и неспешно ответил:
— Я пришел навестить тебя. Посмотреть на это небо, посмотреть на этот мир.
— Что проку смотреть на меня, на старика с дряхлым телом? — Лао Мо качнул головой и усмехнулся.
— В каждом деле сокрыт свой Путь, — с чувством произнес Ли Цие. — Всё зависит лишь от того, готов ли ты вложить в него свое сердце. Если ты искренен, то и продажа доуфухуа, и плетение циновок, и даже готовка курицы станут великими тропами Пути. И когда ты дойдешь до конца этой тропы…
Ли Цие на мгновение замолчал и тихо вздохнул:
— …То, что ты там увидишь, — вовсе не сложная магия. Ты увидишь лишь непоколебимое сердце Пути, плод великого упорства. Но много ли в мире тех, кто способен это понять?
Услышав эти слова, Лао Мо переменился в лице. Выражение его стало серьезным и даже торжественным. Он сложил ладони в почтительном жесте и спросил:
— Могу ли я узнать, откуда прибыл почтенный собрат по Пути?
— Я лишь путник в этом мире, пришедший из очень далеких краев, — Ли Цие улыбнулся, подошел ближе и слегка дунул на горку соевой шелухи, лежавшую на земле.
Раздался легкий хлопок. Тысячи мелких чешуек взмыли в воздух, закружились в причудливом танце и в мгновение ока сложились в фигуру ворона. Ворон расправил крылья, сделал круг над головой Лао Мо и с негромким шелестом рассыпался, вновь превратившись в обычную шелуху на земле.
При виде ворона тело Лао Мо вздрогнуло, а лицо побледнело. Спустя миг он пришел в себя и отвесил Ли Цие глубочайший поклон, едва не коснувшись лбом земли:
— Так это Святой Учитель почтил меня своим визитом! Прошу простить старика за то, что не встретил как подобает.
— Не стоит этих церемоний, — Ли Цие рассмеялся. — Хоть наши пути и различны, в итоге все они берут начало из одного истока. Во всех Тринадцати континентах найдется лишь горстка людей, способных на то, что делаешь ты.
— Вы слишком добры к старику, Святой Учитель. Прошу вас, проходите в дом, — с почтением произнес Лао Мо и пригласил гостя войти.
Внутри дом оказался предельно скромным. Ли Цие окинул взглядом комнату: простая мебель, стол, стулья — ничего лишнего, но всё сияло безупречной чистотой.
— Если уж говорить о цели моего визита, — Ли Цие без лишних слов уселся за стол и с улыбкой добавил: — Говорят, что во всем этом Первом Мире никто не готовит доуфухуа лучше тебя. Я бы не отказался отведать чашечку.
— Вы пришли как раз вовремя, Святой Учитель. У меня как раз осталась одна порция, — радушно ответил Лао Мо.
Через минуту он вынес чашу дымящегося доуфухуа и поставил перед Ли Цие. Тот, не мешкая, взял ложку и принялся неспешно есть. Лицо его выражало такое блаженство, словно он вкушал не простую еду, а божественный эликсир небес.
Вскоре чаша опустела. Довольный Ли Цие вытер губы и произнес:
— Самая обычная земная еда, но в твоих руках она превращается в истинный шедевр. В конце концов, всё дело в сердце. Если в деле есть сердце, любая обыденность превращается в чудо.