1989 год

Got on a lucky one

Came in eighteen to one

I’ve got a feeling

This year’s for me and you

So happy Christmas

I love you baby!

I can see a better time

When all our dreams come true.

Мне повезло,

Восемнадцать к одному,

У меня такое чувство,

Что этот год создан для нас с тобой,

Так что счастливого Рождества,

Я люблю тебя, детка!

Я вижу лучшие времена,

Где сбываются все наши мечты.

В 1989-м году Римус, по настоянию Гранта, всё-таки пошёл на Оксфорд-стрит за покупками к Рождеству.

— Ты никогда там не был?! — он открыл рот и распахнул глаза. — Ты не видел эти гирлянды?!

— Я думал, что настоящие лондонцы не связываются с такой чепухой, — возмущённо ответил Римус.

— Настоящие лондонцы иногда выходят из дома, — сказал Грант. — И покупают подарки своим друзьям.

— У меня нет друзей, — сказал Римус — и после этого почувствовал себя ужасно. Потому что, конечно, у него был Грант.

— Что насчёт твоей птички Мэри? Она постоянно шлёт тебе письма.

— О, да. Наверное, можно ей что-нибудь купить.

— Вот это настрой, Эбенизер.

Римус пожал плечами на поддразнивания Гранта, потому что знал, что Грант любит Рождество — да и любую возможность устроить праздник, вообще-то — и у Гранта выдался очень тяжёлый год.

После того, как он так упорно работал, чтобы получить диплом об окончании школы, выжимал из себя все соки на пути к получению различных сертификатов и дипломов специального образования, отдавая все силы на то, чтобы получить работу своей мечты, которая заключалась в том, чтобы помогать другим, Грант наконец столкнулся с непреодолимым препятствием. Государством — а точнее, законом о местном самоуправлении.

В 1988-м году была принята статья 28 этого закона, и Грант больше не был уверен, что его рабочее место сохранится. Сначала Римус не мог по-настоящему понять этого или, по крайней мере, почему Гранту следует переживать из-за этого.

— Но ты же не работаешь на муниципальный совет, — нахмурился он, листая буклеты, которые Грант и его друзья распечатывали, чтобы повышать осведомлённость общественности.

— Нет, работаю, — ответил Грант. — Вообще-то, местное управление включает в себя школы и колонии для несовершеннолетних — и в этом всё дело. Они не хотят, чтобы мы развращали детей.

— Это идиотизм, — сказал Римус.

— Я знаю.

Римус прочитал текст ещё раз.

Местным органам власти запрещено содействовать в распространении гомосексуальности или материалов с целью её поощрения, а также запрещено допускать к процессу обучения в школах материалы о приемлемости гомосексуальности.

— Приемлемости?! — Римус покачал головой.

— Я знаю, — вздохнул Грант.

— Но что это значит? «Поощрение» гомосексуальности? Как её можно поощрить?

— Ну, именно поэтому эти ублюдки и умные, не так ли? — фыркнул Грант. — Это ничего не значит на самом деле. Это значит лишь то, что если ты захочешь оспорить это, блядские консерваторы смогут обвинить тебя в желании «поощрить» нетрадиционную ориентацию или ещё в какой-нибудь херне.

— Но ведь это…

— Совершенно ебануто? Плохо? Аморально? Ну да. Моему другу, гею Бобу, уже пришлось распустить группу по поддержке гей-молодёжи, которая открылась только в прошлом году. И наша школа тоже не исключение, комитет уже требует список книг, которые мы используем, чтобы проверить, не слишком ли они гейские.

— Но они не могут… они же не уволят тебя?

— Я не знаю, дорогой. Я уже и так пытаюсь не высовываться из-за всей этой истории со СПИДом.

Римус почувствовал себя ещё хуже. Весь персонал в центре, где работал Грант, однажды созвали на собрание и прямо сказали, что если кто-нибудь из них будет контактировать с ВИЧ-заражёнными, то их уволят без предварительного уведомления — и сообщат в полицию. Уже одно это приводило в ужас.

Последние полтора года Грант вместе с друзьями и различными группами единомышленников неустанно трудился, чтобы обжаловать статью 28, и дела шли довольно плохо. Его почти арестовали на одном из митингов протеста, а на другом один из противников митинга поставил ему фингал.