Глава 336

С тех пор как началась Бесчестная война между Флоренцией и папским престолом, флорентийцы день за днем чахли под гнетом поражений. И теперь, когда пришла весть о чудесной победе, ликующие горожане хлынули на улицы.

— Справедливость торжествует! Слава Флоренции во веки веков!

Андреа дель Вероккьо и его ученик Лоренцо ди Креди молча наблюдали за этим безумием. Креди, который еще недавно всерьез подумывал о бегстве со своим наставником, наконец с облегчением выдохнул: в этом больше нет нужды.

Вместо того чтобы раствориться в толпе, опьяненной героическим триумфом, они предпочли запечатлеть этот момент в набросках. После того как остальные ученики покинули Флоренцию и обосновались в Брегенце, Вероккьо стал нелюдим.

Самые прославленные его подопечные – от Леонардо да Винчи до Сандро Боттичелли, Доменико Гирландайо и Пьетро Перуджино – цвет флорентийского Ренессанса, один за другим покинули город.

Все они звали учителя с собой в немецкие земли, подальше от смуты, но Вероккьо не желал покидать Италию. Он не мог позволить себе потерять щедрое покровительство дома Медичи.

— Учитель, я хочу написать синьора Лоренцо и сира Хайзена из Ордена Рыцарей Шторма.

— Желаешь запечатлеть героев этой Бесчестной войны? — Отозвался Вероккьо. — Что ж, я попробую договориться.

— Благодарю вас. Раз мы победили, войне ведь конец?

Креди, едва разменявший третий десяток, был одним из немногих, кто наотрез отказался ехать в Германию и остался верен учителю. Вероккьо относился к нему как к родному внуку – редкая учтивость юноши подкупала старика.

— Неаполитанский принц в плену, ищейка папского престола мертв… Думаю, на время всё утихнет. Наконец-то мы сможем вернуться к бронзовой статуе для церкви Орсанмикеле.

— К тому же на полях осталось столько тел, — добавил ученик, — теперь анатомические изыскания пойдут куда спорее.

— Хм. Раз это тела бесчестных врагов, совесть нас мучить не будет.

Изучение анатомии было привычной частью обучения для художников и ученых тех лет. И хотя процесс выглядел жутко, в конце эпохи Средневековья, когда вид мертвецов на улицах никого не удивлял, в этом не видели ничего из ряда вон выходящего.

Церковь строго запрещала подобное, но под давлением мастеров, ученых и жаждущей зрелищ толпы карательные меры сошли на нет. В итоге публичные вскрытия человеческих тел стали во Флоренции делом едва ли не обыденным.

Хотя труд Арцта из Розенхайма, известного как великий лекарь, «Основы анатомии», считался великолепным пособием, позволявшим обойтись без скальпеля, Вероккьо предпочитал познавать всё на личном опыте.

— Всё, что брошено в поле, — законная добыча горожан!

— Отворяйте ворота, пока дикие псы не добрались до добра!

Толпа, собравшаяся у наглухо запертых ворот Флоренции, требовала выхода. Растерянный начальник караула поспешил доложить командованию, и лишь спустя долгое время засовы наконец отодвинули.

— Прочь с дороги! Этот труп мой!

— Глядите, на нем еще целы доспехи!

Священники сокрушались, глядя на погрязших в грехе мирян, но для бедняков поле боя было сундуком с сокровищами. В случае поражения их ждало бы разорение, но теперь, в миг триумфа, они спешили забрать то, что полагалось им по праву победителей.

Такова была повседневная реальность средневековых войн. Городская стража, впрочем, пыталась сдерживать поток мародеров, опасаясь не столько краж, сколько заразы – эпидемия могла вспыхнуть в любой миг.

Богатые граждане, разумеется, брезговали участвовать в этой свалке, но для нищих война стала шансом на спасение. Они деловито рылись в телах, видя в них единственный способ раздобыть средства к существованию.

— Мы очистим поле, только платите поденно!

— Записывайся в реестр! И не подходи близко!

— Проклятье, чего ты шарахаешься? Мы же их не есть собираемся!

— От таких нечестивцев, как вы, всего можно ждать!

«Трупниками» в шутку называли тех, кто не гнушался подобным заработком. Тела в хорошем сохране, принесенные теми, кто числился в реестрах, перекупщики забирали за бесценок – чаще всего для нужд анатомических театров.

Монахи-францисканцы с горечью фиксировали в хрониках облик порочного города, где торговля смертью стала ремеслом, называя это крахом чистоты Ренессанса.

Однако князь-волк, видевший подобные сцены не раз, не спешил осуждать этих людей. Он лишь сокрушался, что мир стал столь суров, что людям приходится выживать так. В этом сострадании и крылось его главное отличие от остальных.

— Слава Ордена Рыцарей Шторма оказалась вовсе не пустой болтовней.

Принц Альфонсо, запертый не в темнице, а в роскошном поместье, принимал от дома Медичи самые учтивые знаки внимания. Однако, оказавшись лицом к лицу с Лоренцо, он лишь горько усмехнулся нелепости своего положения.

— Признаться честно, — ответил Лоренцо, — я и сам не ожидал от них столь блестящего подвига.

— Значит, мы оба удивлены. Мое поражение от горстки из тридцати пяти всадников выглядит смехотворно, но я чувствую страх. Скажите, какова же тогда полная мощь этого ордена?

Отряд под командованием Антона сумел пробиться в самый тыл врага и обезглавить штаб. Сейчас этот маневр воспевали как героический, но в тот миг он граничил с самоубийством.

Однако Рыцари Шторма блестяще исполнили задуманное, посрамив скептиков. Воодушевленный Лоренцо нарек Антона «человеком с сердцем льва» и осыпал почестями.

Антон, впрочем, скромно отклонил дары, заявив, что для его ордена это лишь рядовая задача. Только после долгих уговоров подчиненных он нехотя принял награду, чем немало поразил Лоренцо.

— Это величайший рыцарский орден в истории, — твердо произнес Лоренцо.

— Слухи лгали, — вздохнул Альфонсо. — На деле они вдвое опаснее, чем о них говорят. Имея под рукой тысячи таких бойцов, князю-волк не страшны ни иноверцы, ни Король Благоразумный. Все годы, что мой отец потратил на борьбу за гегемонию в Италии, кажутся теперь пустой тратой времени.

Альфонсо чувствовал опустошение. Он был решительным и опытным полководцем, но терялся, когда события выходили из-под контроля. Рыцари Шторма ударили в самую уязвимую точку, и его уверенность в себе была растоптана.

Лоренцо испытывал нечто похожее. Раньше он искал дружбы с князем-волком из холодного расчета, не до конца веря в его легендарную силу. Теперь же, увидев результат воочию, он осознал масштаб фигуры Вольфганга.